Захар Прилепин 
Санькя

Глава первая

Их не пустили на трибуну.

Саша смотрел под ноги: глаза устали от красных полотен и серых армяков.

Красное мелькало вблизи, касалось лица, иногда овевая запахом лежалой ткани.
Серое стояло за ограждением. «Срочники», одинаковые, невысокие, пыльные, вяло сжимающие длинные дубинки. Милиционеры с тяжелыми, бордовыми от раздражения лицами. Непременный офицер, молодцевато, с вызовом смотрящий в толпу. Его наглые руки – на верхней перекладине ограды, отделяющей митингующих от блюстителей правопорядка и от всего города.
Несколько усатых подполковников, под их бушлатами угадывались обильные животы. Где‑то должен быть и полковник, самый важный и деловитый. Саша каждый раз пытался угадать, какой он будет на этот раз – верховный распорядитель митинга оппозиции, ответственный за порядок. Иногда это бывал сухощавый, с аскетичными щеками человек, брезгливо гоняющий разжиревших подполов. Иногда он сам был как подполы, только еще больше, еще тяжелее, но в то же время – подвижней, бодрее, с частой улыбкой на лице, с хорошими зубами. Встречался еще третий типаж – совсем маленький, как гриб, но стремительно перемещающийся за рядами милиции на быстрых ножках…
Ни одного обладателя полковничьих звезд Саша пока не приметил.
Чуть дальше, за оградой, зудели и взвизгивали машины, бесконечно раскачивались тяжелые двери метро, пыльные бомжи собирали, деловито оглядывая горлышки, бутылки. Человек с Кавказа пил лимонад, разглядывая митинг из‑за спин милиционеров. Саша случайно поймал его взгляд. Кавказец отвернулся и пошел прочь.
Саша приметил неподалеку за оградой автобусы, помеченные гербом с зубастым зверем. Окна автобусов были зашторены, иногда шторки подрагивали. В автобусах кто‑то сидел. Ждал возможности выйти, выбежать, сжимая в жестком кулаке короткую резиновую палку, ища кого бы ударить зло, с оттягом и наповал.
– Видишь, да? – спросил Сашу Венька, непроспавшийся, похмельный, с глазами, оплывшими, словно переваренные пельмени.
Саша кивнул.
Надежда на то, что на митинг не прибудет спецназ, была невелика, и она не оправдалась.
Венька улыбался, словно из автобуса должны были в нужный момент вылететь не камуфляжные бесы в тяжелых шлемах, а клоуны с воздушными шарами.
Саша двинулся бесцельно в толпу, согнанную за ограждение.
«Как чумных собрали…»
Ограждение было составлено из двухметровых секций, вдоль которых с ровными промежутками стояли люди в форме.
Венька пошел следом за Сашей. Их колонна находилась в другой стороне площади, и уже был слышен чистый голос Яны, строящей пацанов и девчонок. Многие из тех, кого разглядывал и касался, двигаясь, Саша, выглядели дурно и бедно. Почти все они были глубоко и раздраженно немолоды.
В их поведении просматривалось нечто обреченное, словно они пришли сюда из последних сил и желают здесь умереть. Портреты, которые они носили на руках, прижимая к груди, изображали вождей, и вожди были явно моложе большинства собравшихся здесь. Мелькало мягко улыбающееся лицо Ленина, увеличенная картинка, знакомая Саше еще по букварю. Выплывало на подрагивающих старческих руках спокойное лицо преемника Ильича. Преемник был в фуражке и в погонах генералиссимуса.
Им предлагали напечатанные на серой бумаге тонкие газеты, Саша отказывался, Венька весело огрызался.
Происходящее вызывало простую смесь жалости и тоски.
Несколько сотен или, быть может, несколько тысяч человек два‑три раза в год собирались на этой площади – в какой‑то неизъяснимой уверенности, что их печальные сходки станут причиной ухода постылой власти.
За минувшие со времени буржуазного переворота годы митингующие окончательно остарели и никого уже не пугали.
Правда, четыре года назад бывший офицер и, как ни странно, философ, умница, оригинал Костенко впервые вывел на площадь толпу злых юнцов, не всегда понимающих, что они делают среди красных знамен и немолодых людей. За несколько лет ребята подросли и стали известны своими наглыми акциями и шумными драками. Теперь разношерстного молодняка в партии Костенко набралось столько, что сегодняшний митинг решили обнести железной оградой. Чтобы не выплеснулось…
Иногда крепкие, ясные старики с интересом, надеждой и легким сомнением всматривались в Сашу и Веню.
На трибуне степенно перетаптывался депутат патриотической парламентской фракции. Даже издалека было различимо его розовое, гладкое лицо отменно питающегося человека, что отличало депутата от всех рядом стоящих, серолицых и суетливых.
Депутат был одет в черное, дорогого покроя пальто. Барашковую шапку он снял – и стоял пред народом с непокрытой головой. Кто‑то из челяди, толпящейся позади депутата, держал эту шапку в руках.
Под трибуной были развешены транспаранты с нелепыми надписями, которые никогда и никого не смогли бы побудить к поступку.
Саша морщился, читая.
Им не позволили выступить, посетовав на отсутствие времени, и мягко попросили не занимать лестницу на трибуну. Саша, стоявший на предпоследней ступеньке, смотрел снизу вверх на организатора. Организатор изображал необыкновенную занятость:
– Давайте, ребята, давайте. В другой раз.
– Что там с Костенко? – уже спускаясь, услышал Саша басовитый, внятный голос депутата. Депутат приметил красную повязку с агрессивной символикой на Сашиной руке и задал этот вопрос организатору, облегченно отвернувшемуся от Саши.
– Сидит, – донесся ответ, в голосе звучала нотка ехидства, впрочем, она мгновенно исчезла, когда депутат пробасил раздраженно:
– Я знаю, что сидит.
– Пятнадцать лет ему дадут, говорят, – поспешно и серьезно, уже с некоторым сожалением о судьбе Костенко, ответил организатор.
Те несколько мгновений, пока продолжался разговор, Саша стоял, не двигаясь, на ступеньках узкой лестницы, вполне откровенно подслушивая. Ступенькой ниже его ждала пожилая женщина, поднимающаяся на трибуну.
– Ну, ты спустишься, нет? – спросила она неприветливо.
Саша спрыгнул с лестницы на асфальт.
– Внизу покричите, – сказала она Саше уже вслед. – Рано вам пока на трибунах…
Венька, ожидающий Сашу внизу, обо всем догадался и ничего не спросил. Похоже, ему было все равно, пустят их на трибуну или нет.
В карманах Веня перекатывал несколько десятков петард. Иногда он вытаскивал их по одной и вертел перед лицом, словно не понимая, что это.
– Нет у тебя курить? – спросил Веня у Сашки. – Я тебе говорил…
– Да? – улыбнулся Веня озадаченно. – А что ты говорил?
Они вновь выбрались из толпы к своей уже построившейся колонне.
Яна, черноволосая, в короткой изящной куртке, с отороченными мехом капюшоном и рукавами, ходила вдоль рядов, выкрикивая команды. На ней были чуть расклешенные внизу голубые джинсы, выглядела она очаровательно.
Саша знал, что она была любовницей Костенко.
Костенко, да, сидел в тюрьме, под следствием, его взяли за покупку оружия, всего нескольких автоматов, а они, его свора, его паства, его ватага – они стояли нервными рядами, лица в черных повязках, лбы потные, глаза озверелые.
Непонятные, странные, юные, собранные по одному со всей страны, объединенные неизвестно чем, какой‑то метиной, зарубкой, поставленной при рождении.
Где‑то здесь был Матвей – тот, кто возглавил партию в отсутствие Костенко. Но Матвей сегодня не стоял в колонне, наблюдал со стороны.
Яна подняла к лицу мегафон и взмахнула рукой. Ее голос мгновенно растворился в едином вопле, осталась звучать лишь первая, рычащая, звонкая буква.
Саша еще стоял возле строя, не найдя своего места, но молодая его пасть уже была разинута в крике – краем зрения он видел испуганно взмывших с асфальта голубей, нервно дернувшегося офицера, стоящих у ограды «срочников», сразу начавших перехватывать дубинки вялыми руками. Саша кричал вместе со всеми, и глаза его наливались той необходимой для крика пустотой, что во все века предшествует атаке. Их было семьсот человек, и они кричали слово «Революция».
– Тишин! – махнули ему рукой. – Иди сюда!
Он встал в первый ряд, крайним слева, рядом с Веней, похмельные глаза которого, еще недавно похожие на переваренные пельмени, стали красными, почти пригоревшими, словно их положили на раскаленную сковороду.
– Уйди, бабка! – смеялся Веня.
Возле строя стояла старушка, и в тот момент, когда строй на несколько мгновений смолк, Саша услышал ее голос, видимо, уже не в первый раз повторявший одно и то же:
– Дураки! Вы провокаторы! Ваш Костенко специально сел в тюрьму, чтобы стать известным! Вас жиды сюда привели!
Мимо, не обращая внимания на старушку, прошла Яна – чернявая, с лицом ярким и обнаженным, как открытый перелом.
– Нехристь! – выкрикнула ей в лицо старушка, но Яна уже ушла, искренне равнодушная.
Бабушка порыла острыми глазками в строю и нашла Сашу.
– Жиды привели! – повторила она еще раз. – Вот ты жид! Жид и «эсэсовец»!
Сашу тихонько подтолкнули в спину стоящие позади, строй двинулся.
– Ре‑во‑лю‑ци‑я! – дрожало и вибрировало по всей площади, перекрывая бас на трибуне, переговоры милиции по рациям, голоса иных митингующих.
– «Союз созидающих»! Ребята! – взывали к ним с трибуны. – Вы не кричать сюда пришли! Давайте вести себя пристойно…
Строй, размахивая красно‑черными знаменами, двигался по направлению к ограде, мимо трибуны. Плотно, наполняя нудной болью ушные раковины, стоял неустанный крик.
– Президента! – выкрикивала звонко Яна.
– Топить в Волге! – отзывался строй в семьсот глоток.
– Губернатора!
– Топить в Волге!
– Ну, сделайте кто‑нибудь что‑нибудь, господа… – беспомощно воззвал выступавший, и это неуместное здесь «господа» донеслось до Саши, и даже заставило бы его улыбнуться, если бы он не кричал хрипло, неустанно и до холода в зубах:
– Мы ненавидим правительство!
Все в округе вошло в ритм этого крика, от крика раскачивались двери метро, в такт крику суетились серые бушлаты, шипели рации, сигналили авто.
– Любовь и война! Любовь и война!
– Любовь и любовь! – переиначил Саша, увидев еще раз Яну, резко развернувшуюся перед первым рядом, капюшон ее взлетел и опал.
«Как сладко пахнет этот капюшон, внутри… ее головой…» – подумал Саша и сразу же забыл это, мелькнувшее случайно. «…Как тульским пряником…» – еще откуда‑то вдогонку выпала мысль, и Саша даже не понял, о чем ему подумалось, к чему.
– Вы срываете митинг! – кричала, пытаясь схватить Яну за рукав, какая‑то женщина, видимо, прибежавшая сюда с трибуны. – «Союз»! – взывала она к первому ряду, пытаясь заглянуть ребятам в глаза. – Вы же называете себя «Союз созидающих»! Что вы созидаете? Вы созидаете раздор!
– Митинговать сюда пришла? В этот загон? – спросила Яна, резко убрав мегафон от лица. – Вот и митингуй себе. Мы сейчас уйдем.
Они уже стояли у ограды, и Саша видел бегающие глаза милиционеров и офицера, что‑то кричащего в рацию.
– Да! – кричал он. – Пусть спецназ подходит. Эти, бля, «эсэсовцы» сюда лезут.
– Мы маньяки, мы докажем! – истово, ладно, хором орал строй, притоптывая и размахивая флагами.
Венька повернулся лицом к строю, спиной к милиции и ограде, и быстро раздал петарды следующему ряду:
– Зажигай!
Замолчала трибуна, все смотрели на звонко голосящий строй.
Разом гакнуло несколько петард, следом в милицию полетел взрыв‑пакет – плюхнулся возле шарахнувшегося от испуга офицера и мутно задымился.
Саша увидел, как какой‑то милиционер, не разобравшийся в чем дело, развернулся и побежал неведомо куда по улице, лишь фуражка его покатилась.
– Ре‑во‑лю‑ци‑я! – раздавалось уже на грани истерики, и строй топал в лад кроссовками и разбитыми берцами.
Над строем вспыхнуло несколько фаеров.
Саша уже держал в руках оградку и тянул ее на себя. С другой стороны в ограду вцепились ошалелые милиционеры.
Из‑за их спин размахивал дубинкой офицер, пытаясь попасть Саше по голове. Саша уворачивался, то отпуская оградку, то снова, опасливо, словно за горячую, хватаясь за нее.
Офицер перехватил дубинку в другую руку и, изловчившись, сбоку влепил удар Веньке, на щеке его мгновенно появился вспухший алый рубец.
– Древко! – обернувшись назад, бесновато улыбаясь, крикнул Веня. – Древко сюда!
Ему передали знамя. Веня рывком сорвал материю и сразу же, мощно замахнувшись древком, обрушил его на офицера. Тот увлеченно тыкал гнущейся дубинкой кому‑то в лицо и не увидел удара.
Фуражка его слезла на затылок, сразу потекла ровным ручейком посередь лба кровь и у переносицы разошлась кроной по бровям, щекам и глазницам.
Офицер смотрел вверх, выворотив одуревшие глаза, словно пытаясь увидеть рану.
На плечо Саше легло, подобно копью, еще одно древко, ткань знамени свесилась вниз. Краем глаза он увидел другие знамена, направленные остриями в милиционеров и «срочников», сдерживающих ограду.
Сзади на Сашу надавили еще раз, так сильно, что он повалился. Падая, Саша уперся руками в грудь «срочнику», тот испуганно моргал, подняв вертикально дубинку, то ли не умея ею размахнуться, то ли боясь ударить.
Саша удержался на ногах, отпихнул «срочника» и, схватившись за секцию ограды, которую уже никто не держал, поднял ее вверх, над головой. Неустанно орущая ватага вырвалась из загона. Милиционеры отбежали, в нерешительности глядя на бегущих. Кто‑то повел офицера с разбитой головой к милицейской машине.
– Ребята, я вас умоляю! – запоздало кричал кто‑то на трибуне.
Откуда‑то сбоку уже набегали омоновцы, дюжие ребята в камуфляже.
«Трое… – схватил глазами Саша. – Пока только трое».
Едва не вырвав суставы, Саша бросил ограду в их сторону. Она загрохотала на асфальте, не долетев до бегущих. Саша видел, что остановившиеся омоновцы кричат ему что‑то злое, но слов не разобрал. Они снова двинулись на него, и тогда Саша схватил еще одну секцию.
Брошенная ограда накрыла одного из омоновцев, он криво завалился под рухнувшим на него железом. Двое других стали его вызволять.
– Сохраняем спокойствие! – выкрикивали с трибуны. – Продолжаем митинг! Ребята рванули вперед, по проспекту. Милиция бессильно стояла, словно почетный караул, пропускающий в город юную, ревущую от счастья ораву. Площадь перетекала в пешеходную улицу, но первым, на что налетели вырвавшиеся на свободу, оказались стоянка такси у дороги и торговые ряды с цветами.
Продавщицы отбегали, хватая цветы в охапку. Впопыхах, еще не нарочно, еще по случайности бегущие сшибли одну урну или корзину с розами, тюльпанами и гвоздиками – и сразу понравилось, сразу зацепило. Когда к торговым рядам подлетел Сашка, вся улица была усыпана алым, желтым, розовым, бордовым. Все это хрустело под ногами, и стебли ломались.
Зачем‑то Саша схватил несколько, наверное, три или четыре букета из еще не сброшенной наземь стойки с цветами и недолго бежал с ними, сразу поняв ненужность своего поступка. Пробегая мимо автостоянки, он видел, как испуганный таксист дал по газам и несколько метров вез по дороге уцепившуюся за дверь, еще не успевшую усесться пассажирку, завизжавшую истошно. Другие такси, сигналя и ежесекундно тормозя, срочно разъезжались. Саша осыпал цветами сидящую на асфальте нищую беженку из тьмутаракани с неизменным младенцем на руках и едва не сшиб остановившегося у витрины, как видно в поисках подходящего орудия, Веню.
Веня приметил мусорную урну, и спустя мгновенье она обрушилась на стекло, раздался грохот.
В это воскресное утро людей было еще мало. Редкие прохожие расходились, торопясь и даже не оглядываясь. Мужчина в синем плаще выбежал из магазина и затрусил вверх по улице. Ненадолго появился охранник в черном пиджаке и сразу же исчез в дверях, что‑то крича в сотовый телефон.
На другой стороне улицы стояла красивая иномарка – кто‑то, презрев стражей дорог и права пешеходов, припарковался здесь. Машина давно уже верещала сигнализацией, чем, скорей всего, и вызвала раздражение бушующей толпы. Несколько парней со странной легкостью перевернули машину набок и затем завалили ее на крышу.
Выше по улице стояло еще несколько машин – и вскоре на их крышах, с дикой, почти животной, но молчаливой радостью прыгали парни и девчонки. Ища, что бы такое сломать, – причем сломать громко, с хрястом, вдрызг, – двигались по улице, впервые наедине, один на один с городом.
Ребята делали свое дело без крика, злобно и почти спокойно.
С жутким железным лязгом упало на асфальт несколько уличных игральных автоматов.
Кто‑то изловчился расшатать и выломать оградку летнего кафе – с оградки сняли красивые черные цепи, оградка полетела в ярко раскрашенные окна кафе. Кто‑то порезался и намотал на располосованную руку кусок атласной шторы, извлеченной из кафе вместе с гардиной.
Костя Соловый, высокий, странной красоты, удивительный тип – в белом пиджаке, в белых брюках, в белых остроносых ботинках, которые удивительно шли к его заостренным ушам вампира, – схватил черную цепь и, ловко размахивая ею, обивал все встреченные фонари.
К нему не подходили близко – цепь делала красивые, тяжелые круги, и если бы не дурной гам вокруг, можно было бы слышать создаваемое цепью при круговом движении тихое подвывание.
За витриной магазина одежды стояли тонкорукие, с маленькими головами манекены – изображающие красавиц в коротких юбках и ярких кофточках. Расколотив витрину, красавиц извлекли и порвали на части. Бежавшие последними не без испуга натыкались на валяющиеся на асфальте изуродованные, безногие или безголовые тела.
Похоже, милиции все‑таки удалось отрезать и удержать за оградой часть колонны «Союза» – Саша видел, что ребят осталось меньше, может быть, всего человек двести. Многие уже уходили во дворы, понимая: долго праздник не продлится.
«Менты!» – выкрикнули где‑то, и орава рванула по улице вверх, роняя урны, обрушивая лотки.
Раздавался беспрестанный звон разбиваемого стекла. Неожиданно яркими стали в это утро смешавшиеся и мелко перемолотые цвета города.
Среди бегущей толпы сновали с видеокамерой журналисты – деловитые и даже, кажется, счастливые от происходящего.
– Туда! Скорей! – погонял оператора человек с микрофоном.
Саша делал свое дело с ясной головой, отгоняя иные чувства, помимо желания разбить и сломать как можно больше.
На асфальте, увидел Саша, лежали плюшевые игрушки, служившие призами в разбитом и поваленном стеклянном игровом автомате, – розовые и желтые, жалкие, будто потерялись.
Невесть откуда, навстречу ребятам, выбежал невысокий майор пенсионного возраста.
– Стоять! – выкрикнул он, и в его вскрике сразу же почувствовалось, что ему самому страшно, и он не очень хочет, чтобы кто‑нибудь его послушался. Навстречу ему бежал Веня, не останавливаясь, он подпрыгнул и ударил майора ногой в грудь. Тот упал, раскинув руки.
Саша резко встал возле старого майора, борясь с желанием поднять его, помочь ему встать, даже извиниться.
Майор судорожным движением хватался за кобуру, но не затем, чтобы извлечь пистолет, а из страха потерять оружие, лишиться его.
Он закричал нехорошими, матерными словами на Сашу, и тот передумал помогать упавшему, и даже прыгнул на фуражку майора, валявшуюся поодаль.
– Что делаешь, ты? – спросил майор, усевшись на зад. Он очень глупо смотрелся – сидящий на асфальте, без фуражки, уже старый, казалось, человек.
– Вы сами во всем виноваты! – сказал Саша зло. Он развернулся, чтобы бежать дальше, и был тут же подхвачен за рукав Веней, который повлек его в обратную сторону.
– Там «космонавты». Давай… куда‑нибудь надо…
Пробежав мимо вывески «Дары природы», на которой отсутствовали три оборванные, свесившие ножки, буквы «Р», мимо разбитой красивыми зигзагами витрины, они влетели в зассанный дворик, и тут же попали в тупик.
– Бля, я не знаю этого района! – сказал Веня, улыбаясь. И добавил, без паузы и тоже весело: – Там мочат всех наглухо, эти «космонавты». Затаптывают на хер. Они объехали нас по соседней улице, теперь сверху сгоняют вниз, к ментам…
Саша осматривал стены, надеясь обнаружить лаз.
– Лестница, – сказал Саша.
Вверх, на четырехэтажный дом вела пожарная лестница, но допрыгнуть до нее было невозможно – высоко.
– Давай ты встанешь мне на плечи, – предложил Веня.
Саша посмотрел на него, улыбаясь, и даже, наверное, с нежностью. Потому что Веня не сказал: «Давай я встану тебе на плечи».
– А ты здесь зароешься в песок, – ответил Саша.
– Прикинусь шлангом, – продолжил Веня и загоготал глупо. – Ой, теть! – он резко оборвал смех, приметив что‑то.
Веня подбежал к окну первого этажа и забарабанил в стекло.
– Теть, не уходи!
Женщина вернулась к стеклу, взмахнула головой: «Что надо?»
– Нас догоняют! Там! Бьют и догоняют! Откройте окно! Догоняют! – Веня начал безумно жестикулировать. Он явно еще не решил, кого ему изображать: плаксивого юного идиота, и давить на «тетенька, пожалейте!», или серьезного молодого парня, у которого проблемы с законом: «Помогите, женщина! Со всяким может случиться!» В итоге две эти личины бессистемно менялись на лице у Вени, не вызывая у стоящей за окном женщины никакого доверия.
– Блин, хоть бы бабка какая была. Бабка бы пожалела, – выругался Веня, когда женщина, так и не ответив ничего, задернула шторы, впрочем, оставшись стоять возле окна: угадывался ее тяжелый силуэт.
– У нее наверняка другие окна выходят на улицу… – сказал Саша и оборвал фразу: и так было ясно, что если женщина видела, что они там вытворяли, она их никогда не впустит.
– У нас еще минуты две… – прикинул Веня, явно прослушав ответ. – Санек, позабавься! – вспомнил он, – «позабавься» было его любимым словечком, имевшим множество значений, в этот раз оно значило: «Сейчас я тебя удивлю!» – Там впереди нас спортсмен бежал, бегун. Легкоатлетик, да. Утренняя воскресная пробежка. Он первым выбежал на спецназ. В красных трусах. Эх, они его нахерачили сразу. Дебилы, бля. Поправил здоровье парень.
Раздались шаги, и Веня застыл с улыбкой на лице, а Саше отчего‑то захотелось присесть или даже прилечь.
Во двор вбежал Леша Рогов – парень откуда‑то с Севера. Из Северодвинска, кажется.
Они были едва знакомы, но Саша уже приметил Лешку – оценив его твердое, ненапускное спокойствие.
– Вы что здесь стоите? – спросил Леша ровным голосом.
– Там уже менты? – ответил Саша вопросом на вопрос.
– Метров сто еще будет до них. Здесь тупик? Соседний двор, кажется, проходной. Я тут гулял вчера.
Улица вновь жахнула по глазам всем своим развалом и разгромом.
– Тачку подожгли! – выкрикнул Веня радостно.
В воздухе стоял раздрай собачьего лая, сирен, свистков.
Саша приметил еще две перевернутые машины, одна из них – метрах в семидесяти ниже по улице, действительно, горела. Никто не подходил к ней близко. Оттого, похоже, и не появилась еще милиция, что пугалась взрыва. Вторая – мерно покачивалась на крыше в десяти метрах от ребят.
Около нее пританцовывала под заходящуюся в вое сигналку баба‑алкоголичка, с грязным лицом и влажными, словно изнанка щеки, губами. Баба улыбалась, раскрывая беззубый рот.
Поодаль стоял молодой человек с дипломатом, зачем‑то держащий в руке ключи.
«Это его машина», – догадался Саша.
Веня остановился на мгновенье:
– Слышь, земель! – позвал он молодого человека, нервно кривящего лицо.
Тот обернулся.
– Выключи сирену, раздражает! – попросил Веня, улыбаясь, показывая при этом рукой, как надо выключить сигнализацию, нажав кнопку на брелке.
Они влетели во двор и помчали, перескакивая через скамейки, обегая беседки и горки детской площадки. Почти на лету Саша зачем‑то тронул ржавый скелет качелей и несколько секунд еще слышал за спиной их ритмичное поскрипывание. Вслед за ребятами, тяжело топая, бежали трое милиционеров, грозно требуя остановиться. Первый из них, как увидел обернувшийся на крик Саша, едва поспевал вслед за овчаркой, которую с трудом удерживал на поводке.
«Спустят собаку или нет?» – подумал Саша отстранений, словно не о себе. Решил больше не оглядываться.
Ребята выбежали из дворика на трамвайную остановку, людей почти не было, а так хотелось затеряться в толпе.
От остановки отъезжал трамвай. Они побежали за ним и метров через тридцать нагнали его железную тушу.
Веня несся первым и радостно размахивал руками, выкрикивая что‑то несусветное и делая неистовые знаки вагоновожатой, чье недовольное лицо мелькало в зеркале заднего вида.
Трамвай остановился, открылась средняя дверь вагона, ребята влетели в трамвай, Леша Рогов сразу подбежал к кабинке вагоновожатой. Саша заметил, как он, что‑то говоря, сунул ей купюру, извинился и закрыл дверь. Вагон тронулся.
Из дворика выбежали милиционеры, по их движениям было видно, что они сразу догадались, куда делись беглецы.
Веня показывал им, раздраженно перетаптывающимся, средние пальцы на обеих руках, когда трамвай резко встал.
Передняя дверь открылась, и вошли несколько, пять или шесть, спецназовцев. Веня нажал кнопку экстренного выхода, дверь медленно и с недовольным шипом поползла, но эти амбалы уже были рядом и первым делом ударили Веню головой о поручень.
Саша сразу закрыл голову руками. Подгоняя крепкими пинками, Сашу выволокли на улицу.
На улице его, крепкой дланью схватив за шиворот, ударили башкой о трамвай. Слабо пыхнуло красным в глазах. Терпимо…
Ребят поставили на «растяжку» – заставив сложить руки за головой, лбом упереться в железную обивку трамвая, а ноги расставить максимально широко. Чтобы получилось очень широко, по ногам тоже несколько раз ударили.
Спецназовцам, конечно, хотелось большего. Они так красиво взяли бегунов – тяжелый азарт кипел в каждом из них, требуя немедленно порвать на части пойманных. Но несколько любопытных пассажирских лиц, примкнувших к стеклу трамвая, мешали ловцам раззудить плечо. Они нервно топтались, сжимая дубинки, кривя лица.
Чуть повернув голову, Саша увидел, что Веня и Рогов, раскоряченные, так же как и он, стоят поодаль.
Заработал мотор, и ПАЗик, перекрывший рельсы, сдал назад.
– Ну, чего, грузить их? – раздался голос. – Надо им, блядь, устроить революцию.
– Что, сучонок? Революции захотел? – выкрикнули где‑то рядом с Сашей, но не ему, а, похоже, Вене. – Красной революционной кровью ссать будешь через полчаса!
Раздался удар, еще один. Не стерпел кто‑то, перехлестнуло…
Саша повернул голову в сторону Вени и сразу получил тяжелый удар в затылок, словно кто‑то стоял за спиной и только ждал повода, чтобы ударить.
– Тебе сказали, руки за голову и не шевелиться? Тут еще собака подоспела, с ней милиционеры, приближение которых можно было угадать по нарастанию беспрестанного, косноязычного мата.
Собаку, судя по лаю и толкотне, еле сдерживали. Весь сжимаясь, Саша ежесекундно ожидал, что сейчас ему выкусят кусок ляжки.
– Нет, ну что твари… делают!… – ругался один из милиционеров, отдуваясь и тяжело дыша. – Всю улицу разхерачили… магазины… машины… Это же твари… Их, тварей, надо застрелить прямо здесь!… Ты что, гаденыш, делаешь? – обратился он к Вене, упирающемуся головой в трамвай. – А? Тебя, сопляк, спрашиваю! Ты что делаешь?
– Держу трамвай, – ответил Веня ясным – и оттого невыносимо наглым голосом. Саша улыбнулся красной боковине трамвая, приятно холодящей потный лоб.
– Ах, ты… – услышал Саша голос милиционера и, поняв, что сейчас Веню ударят, снова покосился. Длинная, как шланг, дубинка гулко обрушилась на спину товарища.
– А? – выкрикивал милиционер, по‑прежнему тяжело дыша. – Еще? А? Нет, ты отвечай? Еще?
– Позабавься, – ответил Веня громко, и это звучало не как «да, еще», но как – «давай‑давай, потом время придет, посмотрим…».
Здесь вступил уже кто‑то из камуфляжных бесов:
– Ты как с дядей милиционером разговариваешь?
Он ударил – будто взмахнул косой – своей огромной, в берце, тяжелой ножищей Вене под колено, и тот резко, гакнув от неожиданности, упал. Ему тут же с силой наступили берцем на лицо.
– Эй, кончайте уже! – неожиданно для себя крикнул Саша.
Видимо, ему досталось бы тоже, но отвлекла вагоновожатая:
– Господа! Отведите молодых людей от трамвая. В вагоне дети. Нам надо ехать – Семеныч, грузить их или нет? – опять спросил кто‑то.
– Нет. Вон «пэпсы» отведут их на площадь. Мы еще покатаемся по дворам.
Спецназовцы загрузились, и ПАЗик, резко взяв с места, уехал.
Веню подняли за шиворот. Сашу и Лешу попросили сделать шаг назад. «Еще шаг назад». Трамвай заскрипел и тронулся.
Саша, щурясь от легкого головокруженья, смотрел на небо.
Вене и Лешке защелкнули за спиной наручники.
– Руки назад! – приказали Саше. Холодное сжало кисти.
Они пошли по улице вниз, подгоняемые тычками и матом милиционеров. Иногда злобно подлаивала овчарка.
Веня беспрестанно поднимал голову и с влажным сипом вдыхал через нос, пытаясь остановить текущую из расквашенных ноздрей кровь.
Саша с интересом разглядывал содеянное им и его товарищами.
Улицу разворошили, словно кулек с подарками.
Несколько сорванных и истоптанных трехцветных флагов лежало на асфальте. Дорога была густо усыпана стеклом, иногда цветами, а также всякой вывороченной из мусорных урн дрянью – и создавалось ощущение, будто на улицу выпал дождь из стеклянной крупы, мусора и цветочных лепестков.
Кое‑где валялись стулья, встретилась цепь оградки.
Все фонари были разбиты.
«Яну поймали», – вдруг угадал Саша, увидев на асфальте оторванный, распустивший нитки, отороченный мехом капюшон. «Капюшон Яны. Ее поймали за капюшон».
Иногда навстречу шли люди, с интересом, а некоторые и со злобой, разглядывавшие задержанных.
«В плен взяли… – подумал Саша иронично. – Меня взяли в плен… И могут посадить», – завершил он свою мысль уже всерьез.
Сгоревшую машину было видно издалека. Около уже суетились пожарные. Из шлангов била вода, от машины валил тягучий дым.
– Нет, ну на хер вы это сделали? – все не унимался один из милиционеров, самый грузный и говорящий с одышкой. – На хер? Вы это строили, чтобы ломать?
Никто не спешил ему ответить.
Леша спокойно смотрел вперед, и на лице его читалось, что он не считает нужным разговаривать с вопрошающим.
Саша мог бы ответить, но саднела разбитая губа, и он непрестанно слизывал кровь.
Вене, похоже, даже его разбитый нос был нипочем, и он, хлюпая, спросил:
– Чего строили?
– Вот это все вы строили?
– А кто это строил? – переспросил Веня, словно это его всерьез взволновало. Здесь прямо в лицо Вене наехала камера, и милиционер матерно прогнал тележурналистов.
– Слышь, расстегни меня, кровь хоть вытру, – воспользовался ситуацией Веня. – А то вас вздрючат за избиение подростка. У меня нос сломался. Я на вас заяву напишу.
– Да мне плевать на твою заяву, понял? – сразу взвился милиционер. – Пиши, мне все равно. Я тебе еще жопу напорю в отделе.
Веня громко хмыкнул, харкнул красным и примолк.
Пацанву «Союза созидающих» выводили из подворотен – когда по три‑четыре человека, а когда сразу по десятку.
Почти все пойманные были биты, несли красные, кровавые синяки, быстро заплывающие глаза, расплющенные носы и разбитые губы.
Пацаненок лет четырнадцати, весь бледный, с дрожащими скулами, на подгибающихся ногах ужаснул густым, грязно‑кровавым сгустком на затылке. Его поддерживали за руки.
На многих была разорвана одежда. Виднелись юношеские, худые тела.
Саша знал их всех – если не по имени, то в лицо.
Кто‑то пытался перешучиваться, но милиционеры истошно орали, требуя закрыть рты.
Вскоре «пленных» собралась целая толпа, человек в шестьдесят – семьдесят.
Большинство были без наручников.
– Давай‑ка со своих тоже снимем «браслеты», – сказал напарникам милиционер с одышкой. Он был старшим в наряде.
– Зачем? – спросил один из напарников.
– Надо.
Напарник недоуменно пожал плечами, и старшему пришлось пояснить:
– Их били «космонавты», а сдавать в отдел нам. Вон у этого, может, нос сломан – потом отписываться за него. На хер не нужно. Понял? Доведем до площади и – до свидания.
Сашу, Лешку и Веню выдернули из создавшейся толпы, чтобы снять с них наручники. Долго возились, не попадая ключами, тихо матерились при этом. Саша облизывал губу. Веня никак не мог успокоить кровь, она насохла у него на бороде черной коркой. Лешка внимательно оглядывался и заметно мешал снимать с него наручники, перетаптываясь и отдергивая руки.
– Бля, стой спокойно! – заорали на него. Лешка застыл.
– Впред! Бегом! – скомандовали им.
Ребята потопали легкой трусцой к своим, идущим впереди, метрах в тридцати – сорока. Задержанных плотно окружали люди в армяках и фуражках.
– Надо валить, – сказал Лешка негромко, едва они отделились от «пэпсов», убирающих наручники в кармашки на поясах.
– Попробуем, – ответил Веня.
– Погнали, – сказал Саня, и они, словно так и надо, словно по делу, легкие и свободные, нырнули в ближайший проулок, на полпути к плененным, согнанным в строй.
Набирая ход, Саша испытал такое чувство, словно его высоко‑высоко подняли на качелях, и – отпустили.
Мелькнула близко трава (едва не упал, толкнулся по‑обезьяньи руками, ободрав ладони о щебень, что за щебень, откуда?), окно, другое окно (дом раскачивался), коляска, женщина, ее везущая (шарахнувшаяся от сохло‑кровавой рожи Вени), заворачивающая за угол, уезжающая из двора патрульная машина милиции («…Не заметили? Могли бы прямо на них… выскочить…»), скамейка (почему‑то поперек дороги), забор («Не возьму – высокий…») Ежесекундно казалось, что сейчас, вот сейчас движущая сила качелей достигнет своей высоты, и его кто‑то схватит за шею и потянет назад, неудержимо.
Саша спрыгнул с забора и упал, перекувырнувшись…
«Действительно, очень высоко, как же я влез…»
Рядом грохнулся, почему‑то на четвереньки, Веня, с черной, растрескавшейся, кровавой бородой, и лишь Рогов встал на ноги, присев и тут же выпрямившись. Рогов схватил Веню за шиворот, тот толкнулся ногами, и встал, и побежал.
Сипя и задыхаясь, истекая длинной, тягучей, горько‑сладкой слюной, они неслись по дворам, пока не обессилели и не спрятались, совершенно ошалевшие, в подъезде «хрущевки».
Стояли на четвереньках, с мутными глазами, с раскрытыми ртами, безуспешно пытаясь вдохнуть. Изо рта свисало. Кто‑то входил в подъезд, но было не стыдно…

* * *

– Сынок, ты… был в Москве? – голос мамы в телефонной трубке звучал обреченно и скорбно.
Саша был готов разодрать свое лицо, слыша этот голос.
– Был, – ответил он глухо, высоко поднимая разбитую губу, оттого слово «был» прозвучало как «ыл».
– …Вы все в розыске, – сказала мама, и в ее голосе была еле слышна надежда, что Саша ее разубедит, скажет, что все это неправда и он ничего не делал плохого.
– Это… ерунда… – ответил он.

Глава вторая

Саша расстался с Веней и Лешкой возле метро – решили, что по одному они вызывают меньше подозрений.
Он добрался из Москвы до своего провинциального – 500 верст от столицы – города на электричках, или, как это называли его сотоварищи, – «на перекладных собаках». Сидел одиноко в углу вагона, внутри иногда подрагивало от произошедшего недавно, вновь возникал этот ритм – когда все рушится и звенит. Саша прислушивался к этому ритму и понимал, что подрагивает хорошо.
Город оказался слабым, игрушечным – и ломать его было так же бессмысленно, как ломать игрушку: внутри ничего не было – только пластмассовая пустота. Но оттого и возникало детское ощущение торжества, терпкое чувство преодоления, что все оказалось гораздо проще, чем казалось…
Набегали контролеры, Саша уходил в тамбур, разглядывал из‑за мутного стекла их синие одежды, строгие лица. Затем, дождавшись остановки, обегал по перрону вагон с контролем и вновь усаживался в угол. Иногда посасывал разбитую губу, но она уже не саднела больно – заживало как на кошке.
Казалось, электричка шла бесшумно – Саша ничего не слышал.
За окном текло сирое и безрадостное. В стекле отражался он – короткие волосы с упрямым чубом, небритые скулы, темная кожа, лоб в ранних морщинках… Обычное лицо.
Саша приехал в свой город, двери электрички захлопнулись за ним, словно он был аппендикс и его отрезали.
Отогнав глупые мысли, что его ждет засада уже в подъезде («…так они и поставили по всей стране засады…»), забежал домой.
Замок издал привычные мягкие, позвякивающие звуки. Дверь открылась.
Мать работала в ночную смену, квартира была пуста.
Саша позвонил знакомому мужику, попросил его отвезти в деревню. Мужик ответил хмуро: «Я сегодня поеду».
Оставил матери записку: «Мам, все хорошо».

* * *

Он добирался до деревни в привычной тряске. «Копейка» громыхала, на лобовухе вместо техталона висел календарик с жирными цифрами текущего года; календарик должен был ввести в заблуждение стражей дорог. По дороге к деревне встретился всего один пост, милиционер посмотрел на «копейку» брезгливо и отвернулся.
Мужик всю дорогу молчал, иногда прислушиваясь к машине, издававшей самые разнообразные лязгающие звуки. Чередование этих звуков представлялось Саше произвольным. Мужик же, казалось, различал все составляющие этой какофонии.
Проезжая пост, водитель едва напрягся, его глаза потяжелели, он тверже взялся за руль и вперился в дорогу, даже взглядом боясь зацепить милиционера, словно тот был нечистой силой. Спустя мгновение водитель уже был спокоен. И Саша, наверное, тоже.
Асфальтовая дорога вскоре за постом переходила в проселочную.
Проселочная, миновав сады, две тихие, даже без собак, деревни, заплеталась в сосновый лес. В лесу было темно. Выложенная на месте бывшей узкоколейки, дорога терзала и больно била, подставляя машине частые крепкие ребра.
«Копейка» бесновато светила одной фарой, вторая едва ли освещала самою себя. В свете кривились и дергались сучья. Откуда‑то из детства выполз страх перед темнотой, деревьями, Саша закурил, и все прошло.
Он вспомнил, как однажды они косили с отцом, – Саше было лет девять. Косил отец, а Саша лишь пробовал косить, пока отец перекуривал, а потом сгребал скошенную отцом траву в рядки. Сумрак загустел, за ними должны были заехать на грузовике, но никак не ехали. Отец развел костер. Саша собирал ветки, пугаясь удаляться от огня. Отец же уходил с полянки в лес, Саша со страхом слушал хруст ломаемых сучьев, но вот уже отец появлялся, добыча его была огромна. Костер вздрагивал, сучье трещало.
Сейчас будет эта полянка… Вот она.
Грузовик все же приехал. Отец сказал водителю: «Я здесь переночую». Когда отъезжали, Саша выглянул в окно грузовика. Отец стоял поодаль костра. Его лица Саша не разглядел.
«Что? Что было бы, если б разглядел?… Что ты увидел бы?»
Голос был ироничен, даже раздражен. Саша не любил этот голос и не ответил ему. Он на мгновенье зажмурился и попытался отвлечься.
Грязная лобовуха. Календарик. Застывший полувзмах брызговиков. Нутро бардачка с отломанной дверцей, Саша дважды укладывал туда выпадающие спички, потом бросил коробки возле рычага переключения скоростей. Щетина водителя.
У водителя в деревне тихо догнивал дом.
У Саши в деревне жили дедушка и бабушка, родители отца. Он не видел их год. Ни в осень, ни зимой, ни весной – если только в теплом и сухом мае – в деревню было почти не проехать. Разве что на тракторе. Редко кто отваживался отправиться в дорогу на ином транспорте.
Курить больше не хотелось, сигарета не убавляла – по обыкновению – дороги, но тошно, безвкусно тянулась вместе с дорогой, и пепел – когда машина билась о ребра узкоколейки – падал на брюки, и водитель косился на то, как Саша сбивал с себя светящиеся точки.
«Мудак!» – выругался Саша, жалея прожженные брюки, и выкинул недокуренную сигарету в окно.
Саша съехал по сиденью, расположившись почти полулежа, расставив в качестве скреп ноги, и попытался хоть ненадолго сохранить расслабленное состояние уставшего от дороги тела. Новая кочка завалила Сашу на водителя. Саша хотел было извиниться, но передумал, и уселся высоко, твердо уставившись вперед.
…В голове копошилось что‑то едва различимое и вполне равнодушное к Саше. В иные мгновенья он сам удивленно отмечал это копошение, казалось бы, своих мыслей – вялый сумбур почти не подвластных ему заметок, ассоциаций чего‑то смутно отмеченного с чем‑то уже забытым.
Одиночество, казалось Саше, недостижимо именно потому, что нельзя остаться воистину наедине с самим собой – вне этих отражений, которые оставили в тебе прошедшие мимо, без обильного репья обид, и ошибок, и огорчений. Какое может быть одиночество, когда у человека есть память, – она всегда рядом, строга и спокойна.
«Что за одиночество, если все прожитое – в тебе и с тобой, словно ты мороженщик, который все распродал, но ходит со своим лотком и, ложась спать, кладет его рядом, холодный…» – подумал Саша, и сам иронично хмыкнул над собой. «Бред. Какой бред», – сказал голос. Саша опять не ответил, но на этот раз согласился.

* * *

Деревня была темна, во многих домах не горели огни.
Саша почти не чувствовал оживления от того, что он вернулся в места, где вырос.
Ему давно уже казалось, что, возвращаясь в деревню, сложно проникнуться какой‑либо радостью, – настолько уныло и тошно было представавшее взгляду. Несколько сельчан, неспешно идущих по обочине навстречу «копейке», остановились, вглядываясь в машину: кто это там, к кому? Саша даже не попытался рассмотреть остановившихся, чтобы никого не узнать. Все было чуждым.
Водитель подъехал к своему дому.
– Дойдешь? – то ли спросил, то ли просто, безо всякого вопросительного знака, заявил он.
– Дойду, – сказал Саша, постаравшись, чтобы это не прозвучало как несколько униженный ответ (получилось плохо), и вылез из машины. Деньги за дорогу Саша отдал еще в городе. Он размял тело и по совсем завечеревшей улочке отправился к родительскому дому.
Дорога была изуродована и грязна. Из иных домов мелкий мусор, объедки, помои выбрасывали и выплескивали прямо в канавы у дома – куры склевывали, что могли склевать, остальное тихо подгнивало. Саша сторонился канав – угадывая их по запаху и по неприятной мягкости влажной, подгнившей вокруг земли.
Путь к дому, располагавшемуся на соседней улице, он решил скоротить, пройдя огородом. К тому же, чтобы не было так тошно, лучше было подойти к дому неприметно, задним двором, постепенно погружаясь в неприглядность и запустение.
Он свернул на стежку, ноги расползались по грязи. Саша взмахивал руками и тихо матерился…
Напрасно Саша берегся грязи – пойдя по огороду, он все равно увяз, измазался и последние метры до калитки брел, обреченно ступая в черную гущу.
«Не забыл ли ты, как вскрыть засов?» – попытался Саша взбодрить, расшевелить себя. Он с трудом просунул руку в прощелок калитки (в детстве легче получалось – тоненькой лапкой‑то) и сдвинул щеколду.
– Не забыл! – шепотом произнес Саша, натужно изобразив самому себе свою радость: последний раз качнул, будто качели, свой никчемный настрой, но не было ни ликования, ничего.
– Не забыл, – еще раз повторил он вслух, и эта фраза уже не относилась ни к чему, ничего не касалась, просто надо было что‑то произнести, закрывая калитку и двигаясь по двору, среди двух заброшенных немощным дедом сараек и риги. Дальше располагалось стойло, где бабушка уже год как не держала козу, три года как там не было свиней, и десять лет как оттуда увели в последнюю дорожку корову Доманьку. Из стойла не доносилось запахов жизни, навоза, ни одна мохнатая душа не переступала там копытцами, никто не жевал, шумно дыша и пугаясь Сашиных шагов. Пахло только сыростью и грязью.
Саша тоскливо взглянул на дом – маленькие окошки были темны. Мягко, опасливо ступая, он прошел мимо рассохшегося забора – высившегося справа, и красно‑кирпичной боковины дома – мрачневшей слева, и зачем‑то остановился на углу дома – за углом располагалась входная дверь в дом. У входа стояла лавочка, Саша помнил ее и уже знал, что бабушка сидит на лавочке, сложив мягкие, усталые руки на коленях.
На дороге возле дома стоял ребенок с хворостиной. Что‑то приговаривая, он хлестал хворостиной по луже и шипел, отскакивая от брызг.
Саша сделал еще полшага.
Да, бабушка сидела на лавочке – бесстрастно и недвижимо, казалось, она не видит ничего. И поведение ребенка, его игра, его голос давали понять, что и он не видит, не помнит о сидящей на лавочке бабушке. Бабушка и ребенок словно находились в разных измерениях.
Улица была пустынна, темна и грязна, как и все остальные улицы деревни. За огородами, поросшими корявыми сорняками, виднелся соседний порядок, еле помеченный редкими желтыми оконцами. Солнце заходило, почти зашло. Ребенок взмахивал хворостиной и топтался на месте.
Бабушка смотрела, не моргая, поверх ребенка, поверх огородов, поверх деревьев.
Деревня исчезала и отмирала – это чувствовалось во всем. Она отчалила изрытой, черствой, темной льдиной и тихо плыла. Заброшенные, вросшие в землю сараи, стоявшие вдоль дороги, чернели отсыревшими боками, прогнившими досками. На крышах сараев росла трава и даже кривились хилые деревца, прижившиеся, но не нашедшие куда пустить корни – под их слабыми корешками располагались холодные, опустевшие помещения, куда, к разбитым крынкам и продырявленным бочкам, заползали ужи, которых никто уже не тревожил. Кусты разрослись и ползли на дорогу.
Среди всего этого медленного и почти завершившегося распада ребенок смотрелся странно, стыдно, неуместно.
– Санькя… – выдохнула бабушка, когда Саша, сжав зубы, чтобы не развернуться и не убежать огородом, шагнул вперед, и скинул сумку на землю, и протянул руки к бабушке.
– Как же ты приехал, а? – спросила она. – На машине, поди? Один?
Саша отвечал утвердительно, что – один, что – на машине, и вглядывался в темное, круглое лицо бабушки, в ее слезящиеся глаза.
– Анадысь думала, как же Санькя не приедет, – сказала она, и Саша почувствовал малосильную укоризну в ее голосе. – Писем не пишет. Дед помрет, а Санькя не узнает…
«Помрет» бабушка произносила через «е», и оттого слово звучало куда беззащитнее и обреченнее. В нем не было резкости и было увядание. Ребенок недоуменно поднял глаза на Сашу, который обнял и поцеловал бабушку, прижав ее мягкие плечи. Быть может, для ребенка это было так же удивительно, как если бы Саша обнял дерево или угол сарая.
Саша поднял свою сумку и стоял в нерешительности. Бабушка открыла дверь в дом.
– Дед плохой совсем стал, до сентября не то доживет, не то нет… Не встает, исть не хочет, только водички попьет, – тихо говорила бабушка, заходя в сенцы.
Саша не решился войти в избу, где лежал дедушка, и прошел за бабушкой на кухню – она сразу, по хорошей деревенской привычке, начала готовить – без расспросов, которым свой черед.
На кухне горела слабая лампочка. Все было засижено мухами, и когда бабушка вошла, несколько мух беззвучно взлетели. Немного покружившись, мухи вновь спокойно сели – они были сытые и вялые.
Бабушка тихо говорила о сыновьях – у нее было три сына – Сашин отец и два Сашиных дядьки, один из которых был Сашиным крестным. Все сыновья умерли.
Первым умер самый младший, Сережа – разбился на мотоцикле, пьяный был. Два года назад, летом, в пьяной драке погиб Сашин крестный, Николай, он был средним сыном. Его положили рядом с младшим братом.
А полтора года назад в том городе, откуда приехал Саша, умер Сашин отец, Василий. Он был самым образованным в семье, преподавал в институте, но тоже пил, причем под конец пил зло и беспробудно.
Саша привез отца – в гробу – зимой… дорога была кошмарна… вспоминать о той дороге было невыносимо.
– Я двор приберу и приду к деду, – рассказывала бабушка. – «Дед, не то правда, Вася помер?» – спрошу – Думаю, во сне приснилось. «А то, нишь, неправда!» – говорит… Как же он помер, Санькя…
Саша сидел за столом, покрытым старой клеенкой, и перекатывал в пальцах сигарету.
Бабушка тихо говорила:
– Сяду у окна и сижу, сижу Думаю, кто бы мне сказал: иди тысячу ден, босиком, в любую зиму, чтобы сыночков увидеть своих, и я бы пошла. Ништо не говорить, не трогать, просто увидеть, как дышат.
Бабушка говорила спокойно, и за словами ее стоял черный ужас, то самое, почти немыслимое одиночество, о котором совсем недавно думал Саша, – одиночество, открывшееся иной своей стороной – огромное, но лишенное эха, – оно не отзывалось никак, ни на какие голоса.
– Как же, Васькя так много книг прочел, нешто ни в одной книге не написано, что водку нельзя пить? – спрашивала бабушка у Саши, не ожидая ответа. – Он же несчетно перечитал книг‑то, и не сказано там, что умирают от водки?
Саша молчал.
– И что теперь – легли все и лежат. Никуда больше не встанут, водки не выпьют, никуда не поедут, слово никому не скажут. Напились. Мы с дедом думали – ляжем рядом с младшим сыночком, а Колькя и Васькя в наши могилки улеглися. Нам и лечь теперь негде.
Бабушка готовила сразу на двух сковородах – на одной разогревала, переворачивая, картошку и мясо, на другой шипели и потрескивали любимые Сашины каравайчики – тонкие, почти прозрачные, блинцы со сладким, хрустящим, темным изразцом по окоему. Бабушка готовила не суетясь, ладно и ловко, не думая о том, что и как готовит, и, наверное, могла бы закрыть глаза и даже разумом отстраниться от того, что делает.
– Нонешней зимой последних уточек порезали, – рассказывала бабушка, вороша на сковороде картошку и мясо, – сил уже нет к речке ходить. С горки спущусь, а обратно еле иду – утки ждут меня, зовут.
Бабушкина речь неприметно переходила с одного на второе, но речь шла об одном – о том, что все умерли и больше ничего нет.
– Дед оглох совсем, не слышит ничего… Вставал последний раз в июне, Пошел в туалет и упал во дворе. «Зачем встал‑то? – говорю. Я же тебе ведро поставила!» Насилу подняла деда‑то.
Бабушка сделала под сковородой с картошкой и мясом малый огонь, выложила последний каравайчик с другой сковородки и ушла в избу. Саша встал, потоптался на кухне и отправился покурить на улицу. Выходя, услышал, как бабушка громко говорит деду:
– Санькя приехал! Санькя!
– Санькя? Что ж он не зайдет? Я слышу, ты там гутаришь с кем‑то…
Совсем стемнело. Деревня была безмолвна. Ребенок ушел. Возле лужи лежала его хворостина. Сигарета дымилась. Пепел не падал. Мимо протопал пьяный, захиревший мужик, не обратив на Сашу внимания.
– Что ж ты не идешь ко мне, Санькя? – спросил дед, когда Саша вошел в избу и сел у постели деда.
В его голосе еле слышно подрагивала стариковская ирония – боишься, мол, меня – предсмертного Деда своего. И вместе с иронией слышна была жалость – ну ничего, парень, я долго не задержу.
Дед исхудал, торчали острые плечи, выпирал серый кадык, слипались слабые глаза. Дед готовился умирать. Когда он говорил, в горле еле слышно клокотало, и слова выходили едва внятными.
– Помирать не страшно, Санькя… Жизнь очень Долгая. Надоела уже. Лежу вот, никак не могу помереть. Эх, Санькя‑Санькя…
Саша молчал, глядя на деда.
– Дай поисть‑то ему с дороги! – сказала вошедшая бабушка. – Наговоришься еще! Не помрешь, пока поест‑то!
– А я разве не даю, – ответил дед. – Иди, Санькя, поешь…
Саша послушно пошел на кухню. Дед что‑то шептал, разговаривал с кем‑то, закрыв глаза.
Бабушка расспросила Сашу о матери, о том, не собирается ли мать замуж, о том, не пьет ли он сам и где теперь работает. Мать не собиралась замуж, Саша не пил в том смысле, в котором спрашивала об этом бабушка, про работу он что‑то соврал. Он работал, но лень было объяснять, кем. Для стариков работа – это землю пахать или – завод, или больница, или школа… И они правы. Но сегодня такой труд стал – в большинстве случаев – уделом людей не очень удачливых, загнанных жизнью.
Бабушка, как это называлось в деревне, «поднесла», и Саня с удовольствием выпил самогона под мясцо и картошку, чтоб хоть как‑то развеяться. Выпил раз, и два, и три.
В соседней комнате умирал дедушка. Саша с аппетитом ел. Он проголодался. Каравайчики были все так же, как в детстве, вкусны. Бабушка рассказывала о том, что произошло в деревне.
В крайнем по улице доме жил мужик, по прозвищу Хомут. Саша хорошо знал его. Хомут спас его, Сашку. И отец знал Хомута, они дружили – какой‑то безмолвной, тихой дружбой.
Хомут был здоровый, ясноглазый, сильный, как конь. Прошлым летом он удавился. К нему приехали из города сыновья, помочь с огородом. Работая на огороде, Хомут с сыновьями разругался. Он давно с ними плохо ладил.
Разругался и сказал: «Сейчас я вам покажу!» Ушел в дом. Сыновья махнули рукой и продолжили работу. Когда пришли, обнаружили отца в сарайке – повесился на перекладине, ноги подогнув. Нет теперь Хомута.
Через двор от родного Сашиного дома вместе со своей матерью жил мужик, по прозвищу Комиссар. Комиссаром его прозвали за то, что он последние лет пять ни черта не делал, только наблюдал за селянами, с самого утра стоя у загородки, на нее оперевшись. Он развелся с женой, питался на пенсию своей матери. Саше всегда чудилось в нем что‑то нездоровое. Без женщины, сорокалетний бугай, чем он занят целыми днями? Дочь одна растет в городе, совсем еще малыш… Удавиться же можно от такой жизни. Но он не удавился. Сначала померла его тихая матушка, а вскоре и сам он умер, что‑то с сердцем.
Два сына ближней соседки погибли еще тогда, когда разбился младший Сашкин дядька, – и соседкины пацаны тоже разбились, и тоже на мотоциклах.
Как было: к последним годам прежней власти крестьянство наростило, наконец, мясцо, подкопило деньжат. Первое, что делает житель деревенский, всю жизнь вкалывавший до бесчисленного пота, – дитя свое балует, какого бы возраста оно ни было. Именно в те годы вся пацанва деревенская возжелала пересесть с велосипедов на мотоциклы. В деревне не то что гаишников не было – там участкового‑то никто не видел по полгода, так что ездили все пьяные. И сразу же начали биться. Разбивались жутко, вдрызг, летели перед смертью, выброшенные ударом из седла, по пятьдесят, а то и по семьдесят метров, сносили головы свои дурные о деревья и заборы, ломали все кости так, что тело превращалось в розовый мягкий творог, а порой еще и девчонки молодые бились, на втором сиденье располагавшиеся. И если не гибли девки, то ломали часто себе позвоночники и лежали потом, обезножев, перебирая тот несчастный вечер в уме, каждую минуту.
Саша, еще ребенком бегавший за хлебом в деревенский магазин, часто встречал у магазина когда три, когда пять, а когда и больше женщин в черных платках – у всех у них сыновья побились. Женщины стояли и тихо разговаривали о том, как жили и как погибли их детки. И несколько слов, мельком, мимоходом услышанных из черных уст женщин, потом долго возились в Сашиной голове, места себе не находя.
Кто‑то уехал из деревни в последние годы, рассказывала бабушка, кто‑то тихо умер от ранней немощи, и остался на всем порядке один мужик – никто уже не помнил за что прозванный Соловьем. Он, неведомо где, ежевечерне напивался, приходил домой, глупо кричал на безмолвную, давно все проклявшую и замолчавшую в безысходе жену. Детей у них не было. Вечерами в почти пустой деревне раздавались вопли Соловья.
Пьяный он мало кого узнавал, шел по деревне, ничего не замечая, и лишь тоскливый вид жены возвращал его к мутной реальности из алкогольного далека, пробуждая уже физиологическое желание кричать и ругаться, ни в одном слове, впрочем, не отдавая себе отчет.
Это он, Соловей, прошел мимо дома, когда Саша курил у загородки. Бабушка собрала со стола, пошла стелить Саше, в комнате, отделенной перегородкой от лежанки деда.
Расстилая кровать, она вспоминала, как спал на этой кровати Вася, кровинка, малое дитя, выпестованное после войны, за крестьянским трудом неприметно выросшее в худого, высокого, рано облысевшего парня, ушедшего из родного дома и вернувшегося здоровым мужиком, в котором только она и могла без труда увидеть все то же дитя. Но вот у Васи остановилась кровь в теле, и он перестал быть.
Когда у Васи впервые стало плохо с сердцем, он приснился ей. Во сне Вася лежал на кровати и говорил: «Мама, вот тут у меня болит, дышать не могу», – и на сердце показывал.
Она сразу отправилась к Васе, приехала нежданно в город, где не была уже лет десять, и уже в городе узнала, что сон – вещий.
Саша тогда привел ее в больницу, куда спешно положили отца.
Отец лежал спокойный, потемневший лицом, прислушивался к себе. Внутри билось больное сердце. Бабушка сидела рядом и вглядывалась в лицо сына. Отцу сделали операцию, разрезали грудь, полчаса, пока колдовали врачи, его сердце было вне тела. Он выжил. Пить ему было нельзя. Но вскоре погиб братик Коля, и Вася запил. Запил раз, потом еще раз, угодил в больницу и быстро умер, в два дня.
Саша знал, что бабушка расстилала кровать и в который раз думала, почему же, почему, когда Васе стало плохо во второй раз, он не приснился ей, не позвал ее, и никак не могла найти ответа.
Не приснился и не позвал. Позвонили зимой соседям – по единственному в деревне телефону, сказали, что Вася умер, передайте, везем хоронить. А через три недели после похорон пришло Сашино письмо, которое Саша написал за полторы недели до смерти отца. По причине плохой работы почтовой службы письмо пропустило все сроки и добрело едва ли не пешком. В письме Саша писал, что отец чувствует себя хорошо.
– Как же так в одночасье все случилось? – спросила бабушка у Саши, поднесшего себе еще раз, еще покурившего и пришедшего спать. – Ты в письме писал, что отцу хорошо. Я читаю, а он уж в могиле. Не то ему там хорошо стало. Мучился всю жизнь…
Бабушка смотрела на Сашу спокойно, не ожидая от него ответов.
«Иногда говорят, что внуков любят больше, чем детей. Неправда…», – подумал Саша.
Бабушка любила сыновей. Саша был для бабушки невнятным напоминанием о том времени, когда семья была полна и сыны жили. Но она не в силах была наделить Сашу чертами его отца, почувствовать в нем свою – отданную сыну и проросшую во внуке – кровь. Саша был отдельным человеком, почти уже отчужденным…
Очень редко бабушка взглядывала на Сашу с надеждой, что покойный сын проявится в облике внука, подаст знак, но тут же осекалась: «Не он, не он…»
Саша это понимал и принял тихую, почти не осязаемую, тоньше волоса, отчужденность бабушки спокойно. Не осознав это рассудком, втайне от самого себя он чувствовал, что так – в некоем отчуждении от бабушки – ему легче здесь находиться. Когда у каждого в сердце своя беда, касаться этим сердцам, может быть, и незачем. Разве надо идти за грань того, что и так едва выносимо.
Дедушка же и не собирался больше ничего терпеть, торопился к детям. Он стоически перенес смерть двух сыновей и еще за год до смерти третьего был крепок. Крепче Саши – Саша помнил, как подивился здоровью деда, когда они однажды работали на дворе и дед орудовал здоровенным молотом, который Саша едва поднимал.
Но вот последний сын ушел, и дед раздумал жить.
В голове деда не возникали отсветы прошлого. Не было воспоминаний о том времени, когда он, молодой ударник, работал на комбайне, и о том, когда он – молодой офицер, командовал орудием. Ни почти трехлетний плен не вспоминался, ни послевоенное житье. Не было ясности, доброй памяти. Были отзвуки, недоговорки, обмылки воспоминаний, ни одна мысль не находила своего завершения, все покачивалось, будто в темном вагоне, с мигающим, почти бессильным светом, и где‑то голоса невидимых спутников, и позвякивает посуда, и проводника нет, и что‑то невнятное мелькает за окном.
Дед прислушивался, но ничего не мог разобрать.
Прошла бабушка, заметил дед. И опять он ничего не смог подумать ни о ней, ни о себе, ни о ком. Нечего было решать, и ничего не разрешилось само. Все истекло и отмелькало. Накатывало бесцветное. Редко капало оставшееся на дне.

* * *

Дедушка всегда включал радио на полную громкость – в те времена, давно. В шесть утра в избе раздавался гимн. Бабушка к этому времени уже вставала.
Саша потягивался тонкими ножками с немытыми пятками, злился на дедушку. Но сразу же засыпал – едва прекращалась мелодия. Вставал в добром расположении духа. Ел молочный суп. Иногда в супе попадалась муха, но Саша не брезговал – выловив и положив рядом с тарелкой муху, все доедал. Муха лежала в маленькой белой лужице, со слипшимися крыльями. Суп был необыкновенно вкусный, сладкий, горячий. После супа были каравайчики, чай. Все было так нежно.
В шесть утра радио засипело, словно пластинка с гимном уже окончилась или никак не могла начаться, заедая. Радио тяжело дышало своим черным, пыльным легким, срываясь на хрип. Звук не прекращался.
Саша открыл глаза.
Над головой висели иконы.
Маленькое оконце слева от кровати цедило свет.
Бабушки в избе не было.
Саша прислушался, желая услышать дыханье деда, но не услышал. Вставать не хотелось. Но лежать – вдвоем с дедушкой за перегородкой – не хотелось еще больше.
Ноги брезгливо коснулись пола. Плечи передернуло. Скулы сжались, сдерживая зевок. Глаза суетливо метнулись по комнате, отыскивая, на чем бы задержаться, чтоб сердце успокоилось и утро началось в добре.
В противоположном углу комнаты висел «семейный иконостас» – с фотоснимками, тысячу раз виденный. Но Саша до сих пор любил разглядывать его.
Он оделся, сразу обрядившись и в брюки, и в майку, и в свитер, и, не подпуская близко мысли «…как там дед, взгляни…», прошел, потягиваясь и стараясь ступать тихо, в дальний угол, к белевшим смутно карточкам.
Вот это большое фото часто поражало Сашу: 1933 год, деревенские девушки сидят группой, их около двадцати. Девушки холеные, можно сказать – мордатые, одна другой слаще. Но ведь – коллективизация, работали за галочки. Саша все забывал спросить у бабушки, как так. Бабушка‑то вот она, около шестнадцати лет ей или меньше (она не знала своего дня рождения и никогда его не отмечала) – но хорошая уже девка, все при ней. И 1933 год на дворе.
А вот и дедушка, с другом, 1938 год. Лица ясные, глаза широко раскрыты, суровые мужские полуулыбки. Командирские часы на руке деда, огромные, выставлены напоказ. Товарищ полукавказской внешности, но достойный такой кавказец, яркий, весь – вспых, точно неведомым образом отразил фотовспышку. 1938 год. Чего улыбаются? Хорошо им. Довольны, что фотографируются, впереди – жизнь.
Товарищ деда, Саша забыл его фамилию, геройски погиб на Отечественной войне, летчик был. Его бюст стоит у магазина, с вечно повялыми цветами у подножия.
Дедушка имел бронь – до 42‑го года его на фронт не брали – он был лучший комбайнер в области. Дедушка тогда уже на бабушке был женат, хотя детей еще не было.
Но осенью 1942‑го и дедушке пришлось отправиться на фронт. Вскоре он попал в плен. И в плену пробыл всю войну. Рассказывал об этом неохотно. Любил только вспоминать, как в плену погадал ему ведун и предсказал, что жить деду до восьмидесяти лет.
– Люди умирали беспрестанно, каждый день, по нескольку человек, – говорил дед. – Спали рядом, чтоб теплее, все в ряд. Все разом переворачивались с бока на бок, несколько раз за ночь. Иной раз поворачиваешься, а рядом сосед уже околел, холодный лежит… Мне нагадали, а я не поверил: никто не верил, что день еще прожить удастся – а мне говорят: «восемьдесят лет». Но дожил. Лишка уже хватил.
Когда умер Сашин отец, деду было восемьдесят четыре.
Дед на поминках еще раз рассказал эту историю, и добавил:
– Надо было в восемьдесят помирать. Сыны живы были. Счастливым бы помер. А сейчас, Санькя, и не пойму, к чему жил – ничего нет, никого не нажил, как нежил.
Бабушка говорила: в плену дед выжил оттого, что не курил. Немцы выдавали пленным табак и хлеб. Дед менял свой табак на хлеб у других пленных. За так не отдавал.
Саша думал иногда: винить ему деда за это или не винить? Не было бы Саши на белом свете, не получай дед лишний кусок хлеба за табак. Как винить за это? Хочешь винить, езжай в ту неволю, выживи там три года, табак отдавая за так, когда другие меняют, вернешься живой – и тогда вини. Когда дед вернулся из плена, он весил сорок семь килограммов – а в деде роста метр восемьдесят три.
Еще дед рассказывал: когда их освободили (союзники‑американцы), вышло так, что к своим он и несколько его товарищей отправились пешком. Шли по освобожденному германскому селению, нашли бочку с белым медом. Пять человек их было – и все, кроме деда, кинулись мед есть, руками, прямо из бочки. Дед предупредил своих доходяг, что не надо бы есть – не послушались. Наелись, и почти сразу же начало их рвать, крутить и корежить. Так и умерли все, неподалеку от бочки с белым медом.
Порой Саша ясно видел эту бочку, наполненную белым и густым. И как в мед влезают грязные, с длинными ногтями, пальцы, дрожащие. И рты беззубые, поросшие грязным волосом, хватают мед. И мед гортань корябает. А дед сидит поодаль, ссутулившись и отвернувшись. Может быть, спутники деда смеялись даже, были оживлены несколько минут. Но вскоре один сел резко или упал сразу, и глаза от боли растаращились…
И пошел дед один.
Исключили его из коммунистов за то, что в плену был. Вернулся он в деревню, к жене своей. За несколько послевоенных лет наплодили они трех сыновей.
Вот они, сыновья – на другой карточке. Сашин отец – Вася – стоит между бабушкой и дедушкой, белоголовый, или, как здесь в деревне говорят – аляной, – это значит, что волос светлый, как лен, выгоревший на солнце. Дедушка держит на руках среднего сынка, бабушка – малого сыночка. Дедушка – сухощавый, высокий, уработавшийся, строгий. Бабушка – темнолицая, худощекая, сама на себя не похожая. Тяжело давалось детей поднимать.
Рядом другой снимок – Сашин прадед сотоварищи – отец деда. Запечатленное время: Первая мировая война, на фоне блиндажа четыре солдата стоят, лица, как у лошадей, вытянутые, бессмысленные, представительные. У прадеда три Георгия на груди. А он ведь еще Гражданскую отвоевал и тоже награды имел. Но с Гражданской снимков не осталось. И награды растеряли. А вот и сам Саша – четырнадцати лет, розовый, яснокожий, волосы набок зализаны. Когда из деревни уезжал, он тоже был, как все деревенские пацаны, аляным – а в городе потерял этот яркий, редкий окрас, стал темно‑русым.
Только один он, Саша, и остался хранителем малого знания о той жизни, что прожили люди, изображенные на черно‑белых снимках, был хоть каким‑то свидетелем их бытия. Не станет бабушки – никто никому не объяснит, кто здесь запечатлен, что за народ – Тишины. Да никто и не спросит, кому надо. Выбросят новые хозяева иконостас в непролазные кусты через Дорогу, размоет лица на карточках, и все. Как не было. И сейчас уже Саша не знал, что за люди на многих снимках – родня какая‑то, бабушкина, дедушкина, может, соседи, с которыми были дружны, может, еще кто. Но повымерла вся родня, и друзья повымерли, на всем порядке не было уже людей, кто помнил, какими были бабушка и дедушка в послевоенные годы, – чего уж тут говорить о том, что было до войны. Ведь свадьба была, и молодые целовались смущенно, и гости галдели и пили, и все улыбались, или почти все – может, кто сидел в углу тоскливо, тихо напивался, на всякой свадьбе такие есть, но все равно все счастливо было и шумно… и ни одного свидетеля той свадьбы, наверное, не осталось.
Саша вдруг вспомнил, как дед однажды обмолвился, что женат на бабушке вторым браком. От первой жены ушел на следующее утро после свадьбы. Что она натворила такого, дед не сказал. Брезгливо бросил о первой своей свадьбе несколько забытых ныне Сашей слов, и все.
То, что дед был женат дважды, поражало Сашу даже больше, чем страшные годы, проведенные дедом в плену. Какая такая жена, что она за девушка была? Что натворила? Неужели дед застал ее с кем‑то? Или напилась и нагрубила деду? «А может, дегтем ворота измазали?» – подумал Саша, забыв, что в деревне ни один дом не упрятан за ворота – шаг с дороги – и сразу дверь, часто даже не закрытая. И собак никто не держал.
«Дегтем… ворота… – передразнил себя Саша. – Начитался книжек…»
Никто не знал, как все было. А все ведь было.
Как же так, а? Куда все ушли?
Ценно было бы знание о том, как жили дедушка и бабушка жизнь свою? Или никчемно оно и не нужно?
Саша тихо прошел к деду.
Дверные проемы в избе – низкие, и Саша невольно поклонился деду, но тот не видел – лежал, закрыв глаза. Саша сразу услышал сиплое, подрагивающее дыхание деда и несколько мгновений смотрел на его бледный лоб с тонкой, почерневшей веной.
Дед расшурил слезящиеся глаза, зрачков под веками было не разглядеть.
«Видит? Не видит? Сказать что‑то?»
– Санькя… – тихо сказал дед. – Встал. Поспал бы… Саша молчал и, не мигая, смотрел на деда. Дед дышал.
Саша взял табурет и поставил возле кровати деда – быть может, сделал все это даже чуть громче, чем можно было, – самодвижение, производимый шум будто затирали ощущение тоскливой болезненности происходящего.
Дед еле приметно покосился на усевшегося рядом Сашу – дрогнуло веко, блеклая отметина зрачка шевельнулась, и веко вновь смежилось, пустив малую слезинку, сразу же затерявшуюся в морщине.
– Скоро поедешь‑то? Побыл бы… Подожди, пока помру… Скоро помру… Похоронишь хоть. А то бабке одной… Бабы хоронить будут. Нет больше мужиков…
«Наверное, в таких случаях говорят: «Как же ты помрешь, дед, ладно тебе! Полежишь и встанешь скоро!» – подумал Саша и промолчал.
– Сколько лет прожил, не помню, чтобы бабы кого хоронили… В городе‑то есть еще мужики?
Саша слабо улыбнулся.
– Есть, – сказал громко, чтобы хоть что‑то сказать.
– А у нас все перемерли. Я последний. Все при мне родились, при мне все росли, и все перемерли. Всех похоронил… И своих, и чужих. Дед замолчал и долго лежал молча.
– Не ем ничего, а все не могу помереть…
Еще помолчал.
– Мою ложку серебряную – помнишь? – возьми, как помру. Мне отец мой ее дал. Теперь твоя будет.
Саша помнил эту ложку – тяжелая, красивая. Бабушка говорила, что дед этой ложкой своих малых пацанов лупил по розовым лбам, если баловали за столом. Саша не верил. Такой ложкой убить можно. Да и не в характере деда все это. Саша подумал, что ни разу в жизни не слышал, как дед кричит, – он никогда не повышал голоса и никогда не бранился матерно. Недовольство свое показывал жестом. Как‑то приехал Саша с отцом в деревню, лет пять тому назад. Деду уже под восемьдесят было. Пришел дядя Коля, и весь вечер они пили, и еще полночи пили. Утром сели позавтракать, похмелиться. Бабушка, слышавшая, как дед тяжело дышал во сне, решила его поберечь и, разливая самогон, сыновьям налила по полной, а деду чуть выше половины. У деда ни единый мускул не дрогнул на лице – ленивым движением, горбушкой правой руки он двинул стакан, не резко, но так, чтобы уронить его; дав резкий запах, самогон разлился на столе. Затем дед встал и отодвинул стул, будто выходить собрался.
– Сиди уж, леший! Сиди! – запричитала бабушка. В мгновенье протерла стол, поставила стакан, наполнила до краев и ушла, ругаясь, – но ругаясь в меру, негромко и незлобно, издавна ведая меру, за какую перейти в порицании мужа нельзя.
Дед сел, выпил спокойно, и никогда бабушка больше не пыталась своей волей недолить ему, и никто об этом случае вслух не вспоминал.
Саша смотрел на деда, тот будто задремал. Саша встал осторожно.
На улице стояла смурь, сизая сырость, особенно неприятная летом.
Деревня не подавала ни единого признака жизни. Возле все той же вчерашней лужи стоял все тот же мальчик, с хворостиной в руке. Шипя, он бил по своему грязному отражению и отскакивал от лужи.
От вида ребенка, возможно, щемило бы сердце, если б не стояла на сердце тихая пустота.
– Встал Санькя, что встал‑то, – сказала бабушка, шедшая со двора. – Пойдем завтрекать.
Яичница с салом, помидорами и кабачками – неестественно яркая, словно рисунок ребенка, – источала аромат, подрагивала и побрызгивала, как живая и радостная.
«Интересно, а если стариков заставить рисовать – их рисунки будут такими же яркими, как у детей?» – подумалось Саше.
Самогон туманился, хлеб спокойно темнел, суровый. Хлеб всегда самый суровый на столе, знает себе цену.
Саша все быстро съел и сказал, что пойдет погуляет. Он двинулся от дома под горку к реке. Вспомнил, как дитем, идя этой же дорожкой, встречал гусей соседки и подолгу не мог пройти мимо – вытягивая шею, наперерез топал гусак, пакостная птица. Сашка отскакивал и, оборачиваясь в ужасе, бежал, высоко подкидывая колени. Затем подолгу стоял в отдалении, переступая темными ножками, как малая лошадка. Если кто шел по дороге, Сашка присаживался и делал вид, что играет в камушки, – стыдно было, что гуся боится. Человек проходил, шуганув гусей, и они отбегали, расправив крылья и гогоча, как дурные.
Вспоминая себя, свою жизнь, Саша только того мальчика и любил, темноногого, в царапках. Потом, выпростав белую шею, из этого малыша вымахала белотелая, ссутулившаяся дурнина, глупо ухмыляющаяся и несущая прочие подростковые приметы. Саша не вспоминал свою подростковую пору, всегда обходил ее стороной. Суетливый, задиристый, неприятный – хочется разве вспоминать такого.
Сейчас гусаков не было.
Мостки на речке кривились, поломанные.
«Нешто на тот берег никто не ходит?» – подумал Саша, сразу поймав себя на том, что бабушкино «нешто» пристало к языку. Но, скорей, он произнес это слово, заигрывая со своей мнимой деревенской породой, которая, если и была, то давно сошла на нет. Даже «нешто» не мог произнести спокойно, не ловя себя за лживый хвост.
Саша пошел вдоль берега, к далекому пляжу. Иногда попадались на берегу старые лодки, прикрепленные цепями к деревьям или бесхозные, дырявые, никому давно не нужные. Саша заглядывал в каждую лодку, в сырое или усохшее нутро. Деревня осталась по правую руку. Дорога кривела рытвинами, словно ее пережевали и выплюнули и жевок засох, сохранив кривые, грубые следы зубов или настырных десен.
Река постепенно расширялась. Иногда посреди течения раздавались слабые всплески.
Над травой дурнотно кружила мошкара. Саша шел к месту, которое называлось Тимохин угол. Отец говорил, что здесь когда‑то жил отшельник Тимоха – возле реки, которая, действительно, резко поворачивала, образуя угол. Тимоха отчего‑то удавился, но имя его молва подарила красивому, тихому пляжу с белым, аляным песком.
Маленьким мальчиком, грея на пляже пузико, Саша часто думал о судьбе Тимохи, но в виду отсутствия даже малого знания, кто такой был этот Тимоха и отчего он жил безлюдно, размышления ни к чему не приводили. И тогда мальчик Сашка шел купаться.
Иногда – судя по времени, в обеденный перерыв – на пляж наезжали молодые мужики и красивые девки. Где‑то не очень далеко находились торфяные разработки, и в свободный час работный люд, гогоча, плескался.
Именно тогда маленький Сашка впервые увидел, как крепкий парень в плавках, в которые будто положили картофельный клубень, зажимал ладную красавку, и гладил ее по бокам, и мял ей белые груди, не стеснясь мальца. Заваленная на спину девушка недолго давала целовать себя в губы, а потом толкнула парня в грудь. Тот нехотя отстал, убрал жадные, горячие свои лапы и, резко вскочив, прыгнул с высокого берега в воду, пропав под водой чуть не на минуту – так что помятая молодка, привстав и оправив бюстгальтер, начинала волноваться, глядя на воду из‑под руки, пока ее кавалер, как водяной черт, не вынырнул у другого берега.
Сашка даже не понял, что вызвало у него большую зависть – умение далеко плыть под водой или такое вот свободное обращение с особами другого пола. Впрочем, второе скорей пугало Сашку, вызывая странную смесь удивления и брезгливости.
От шума и беспрестанно звучащих матюков отец уводил Сашу дальше по реке, там у них было еще одно затаенное местечко – неведомо как попавшая на берег бетонная плита, аккуратно обросшая кустами. Низ плиты сползал с берега в реку. Летом плиту разогревало, и Сашка с отцом подолгу лежали на ней, жарясь. Когда солнце становилось нестерпимым, Сашка и отец, спустившись по колено в воду, поливали, плеща, плиту водой, и она делалась сырой и холодной – вполне пригодной для дальнейшего расслабленного загорания и глубокого отдохновения.
Скоротав путь и за давностью перепутав тропки, Саша вышел не к Тимохиному углу, а дальше по реке. Пришлось возвращаться.
Дорожка вдоль реки, когда‑то натоптанная рыбаками и работными людьми, вся поросла, и Саша высоко ступал, пугаясь наступить на ужа. Он с детства дико боялся любых гадов.
Повзрослев, Саша узнал, что он, почти задушенный пуповиной, едва не погиб при родах, – говорят, люди, пережившие подобный шок в первые мгновенья жизни на белом свете, всю жизнь боятся змей. По крайней мере, именно этим оправдывал Саша свой неприличный страх перед безобидными ужами. Ужа он, конечно, встретил – да не одного, а целую семью, выползшую на солнышко погреться. Саша, вскрикнув, подпрыгнул и встал на землю, широко расставив ноги. Ужей уже не было. Он готов был поклясться, что гадкие твари расползлись, пока он висел в воздухе.
Матерясь и подрагивая мелкой дрожью, скача по кустам, Саша добежал до той самой плиты, где они отдыхали с отцом.
Плита вся заросла кустами, большая ее часть спустилась в воду и поросла зеленой, сопливой, подводной растительностью. Теперь полежать на плите явно бы не удалось.
Глядя на это, Саша испытал тоскливый спазм в сердце – словно не плита лежала в воде, а поверженный памятник.
Саша огляделся по сторонам, выбирая, где можно было бы присесть, потосковать спокойно. Сел на мелкую травку у бережка и закурил.
В деревне, на чистом воздухе, всегда курилось хуже – в городской душной заразе сигарета идет за милую душу, а в деревне, когда легкие получают полный разлив свежести, так что голову кружит, сигарета сразу становится неуместной.
Саша хотел было еще потянуть тоску свою, чуть блаженную, замешанную на сигаретном дыме, но от дыма было дурнотно, и тоска не собиралась в сладкий комок под сердцем, а расползалась по всему телу вялостью. Пришлось затоптать ее каблуком в траву. К непрогоревшему табаку, замешанному с сухой грязной, сразу сползлось несколько муравьев.
Тимохин угол, до которого Саша дошел через несколько минут, весь зарос некрасивым лопушьем. Не стало пляжа, на его месте расползся песчаный пустырь.
Саша скинул ботинки и зашел в воду. Вода была холодной и склизкой, словно кисель. Глины было неприятно касаться – она напоминала голую стариковскую десну своей осклизлой стылостью.
Саша выбрел из воды и присел обессиленно на грязный песок. Огляделся, сплюнул, и снова встал. Он начал драть с корнями лопухи, дурную, с длинными корнями поросль, неведомые низкорослые травы, освобождая пляж. Рвал их, рыжие, сохлые, некрасивые, и бросал в воду. Течение относило.
Часа через полтора на месте пляжа не осталось ни одного ростка. Лишь торчали кое‑где коренья, оборванные. Пляж не стал ясным и чистым, как в детстве, нет. Пляж будто бы переболел какой‑то заразой, оспой – и лежал неприветливый, весь в метинах и щербинах.

* * *

Саша вернулся домой, ужинать не стал. Постоял рядом со спящим дедом, вышел к бабушке и сказал, что уедет. Сейчас же, ему надо.
Бабушка помолчала.
– У отца‑то был на могилке? – спросила.
– Был, – соврал Саша.
– Как он, не встал?
Саша вытащил сигарету и стал мять ее в пальцах, не зная, что ответить.
– Я тебе лучку соберу с собой. И яичек… – сказала бабушка негромко.

Глава третья

Дома на столе по‑прежнему лежала записка.
Мама, не знавшая, куда он уехал и надолго ли, написала на ней же ответ: «К тебе приходили в штатском с красными корочками и участковый что же ты делаешь сынок».
Написанное было лишено знаков препинания, и оттого Саша еще острее угадывал горькие материнские интонации. Он убрал записку с глаз долой.
Держа горящую спичку над конфоркой, механическим движением поднося чайник к огню и уже оценив по весу его достаточную заполненность, Саша пытался решить, что теперь делать, и так и застыл с чайником в руке, когда раздался звонок в дверь.
Тело охватила дурная вялость, во рту откуда‑то взялось сразу много кислой и холодной слюны, и вновь засаднела поджившая уже губа.
Квартира располагалась на четвертом этаже, поэтому сбежать через окно было нельзя.
«А если я их просто не пущу? – мелькнуло в голове. – Нет, они знают, что я здесь… Наверное, видели, как я входил… И что, будут ломать дверь? Для этого нужно разрешение какое‑то… Или участковый имеет право? Если ФСБ пришло с участковым, сейчас взломают… А что же они меня на улице не взяли?»
Саша, наконец, бережно поставил чайник на огонь и на цыпочках подошел к двери.
Постоял около, прислушиваясь. Тихо.
Предваряемый шипом, прозвенел еще один звонок, настолько громкий, что он, кажется, отозвался в посуде, стоящей в шкафу.
Саша сделал твердый шаг и приник к глазку.
С той стороны двери стоял Негатив, молодой, семнадцати лет парень из местного отделения «Союза созидающих».
– Привет… – сказал он, едва Саша приник к глазку.
– Ты один? – глухо спросил Саша.
– Один.
Саша открыл дверь, Негатив вошел и пожал ему руку, как обычно, глядя куда‑то в сторону и вверх, словно выискивая или разглядывая что‑то – на этот раз, по всей видимости, лампу на потолке, на которой он брезгливо остановился взглядом.
– Надо свет выключать в прихожей, – сказал он хмуро. – А то видно, что в глазок смотришь.
Негатив был на пять лет моложе Сашки, но разница эта почти стерлась, может, оттого, что выросший в интернате Негатив был разумен и жесток в поведении, не по годам крепок, хоть и невысок.
Передний зуб его был обломан, и это придавало еще больше суровости и без того неприветливому, с низким лбом и широко расставленными глазами лицу Негатива.
Негативом его прозвали за вечное недовольство всем и вся. Нет, он был не брюзгой, но, скорей, упрямцем, со своими однозначными представлениями о жизни. Недовольство его было не по‑мальчишески мрачным, молчаливым, и часто могло показаться равнодушием, таковым не являясь.
Еще он не улыбался и тем более не смеялся. Почти никогда. Очень редко.
– Ты откуда знаешь, что я дома? – спросил Саша.
– Ниоткуда, просто зашел.
– Как дела у вас? – сразу отправившись на кухню, громко спросил Саша.
– Ну, вы там натворили в Москве, – не стал отвечать на заданный вопрос Негатив. – Надо было тоже съездить. Красиво. Ты видел себя по ящику?
– Себя? – Саша выключил подрагивающий раздраженно чайник, обернулся к разувшемуся и вошедшему на кухню Негативу.
– Не видел? Сначала ты там в первой колонне засветился, и кто‑то из вас мента охерачивает палкой, потом все куда‑то бегут, витрины крушат, на земле валяется мент, а ты прыгаешь ему на фуражку. Отличный кадр. А что на фуражку, я думаю? Прыгнул бы ему на голову? А?
Сашу передернуло. Это не очень приятно, когда несколько тысяч, быть может, сотен тысяч людей наблюдало твои… забавы…
– И что… меня там хорошо видно? – тихо спросил Саша, отчего‑то немного осипнув.
– Так, не очень… Но я узнал… Курить можно? Саша некоторое время смотрел на Негатива.
– Кури. И мне…
– Тут, короче, друзья твои приехали, – продолжил Негатив, затянувшись.
– Какие еще друзья? – Саша тоже прикурил и опять вперился в Негатива.
– Веня московский и Рогов из Сибири.
Сашу опять передернуло, правда, на этот раз полегче.
– А они‑то по кой черт?
– Они говорят, что в Москве сейчас все шхерятся, по нашим хатам обыски идут. Веня, он вообще бездомный, ему жить негде, а Рогов сказал, что на поезде ехать в его Сибирь стремно – паспорт все‑таки надо показывать, когда билет покупаешь, а на электричках… сам пойми: озвереешь, пока доедешь. Поэтому они к нам, – Негатив глубоко затянулся, выпустил дым, проследил его путь глазами, – к нам приехали. А чего ты так всполошился?
– Ко мне мусора уже два раза приходили.
– Ты их не пустил?
– Нет, меня не было. Они к матери приходили.
– И ко мне, – сказал Негатив.
– И чего?
– Я им не открыл. Они постучали два часа и ушли.
– А ты в это время сидел, пришипившись.
– Не, мы с ними душевно общались через дверь. Обещали, что меня выебут и высушат.
Саша посмотрел на Негатива, и в который раз оценил его крепкое, прозрачное, не показное мужество. Негатив действительно не боялся быть избитым, и даже избитым жестоко, и вовсе равнодушно относился к угрозам. Его несколько раз от души стегали дубинками за нанесение черной краской на стены здания администрации наглых надписей, вроде «Губернатор, сдохни!», и за то, что он влепил этому самому губернатору в лицо торт. Около полугода назад Негатива повязали, и в течение двух дней из него конкретно выбивали показания на товарищей – за неделю до этого местное отделение «Союза…» бутылками с зажигательной смесью подожгло офис сайентологов.
На пожар вовремя подоспело «01», но скандал получился немалый. После двухдневных пыток Негатива отпустили. Полтора месяца ему помогал есть, одеваться, завязывать шнурки младший брат, Позик, – полная противоположность Негативу, разбитной одиннадцатилетний малец, с вечной улыбкой на наглой рожице, самый младший из местных «союзников»…
Ну да, они называли себя «союзники». Это, поначалу бессмысленное, слово обрело со временем плоть, и звучание, и значение.
Впрочем, с нелегкой руки журналистов, их часто называли «эсэсовцы» – по первым двум буквам наименования партии, а порой, когда хотели унизить или указать на молодой возраст пацанов, состоящих в «Союзе созидающих» – «отсосы».
Негатив никого не выдал из «союзников», и себя в том числе. Бутылки ведь он тоже кидал. Хотя не он один, конечно.
– Но дверь они не стали ломать? – спросил Саша, глядя на отбитый в какой‑то глупой драке верхний зуб Негатива.
– Не стали.
– А чего не открыл?
Негатив раздраженно посмотрел на Сашу.
– Тебя ничем не вдарили в Москве, нет? Я же тебе сказал, Веня и Рогов у меня. Сначала лежали под диваном. Потом Веню мы скрутили в ковер, в угол поставили, а Рогов в шкаф влез… Короче, веселились все два часа…
Саша быстро выпил чай. Вроде есть хотел. Расхотелось.
– Они где? – спросил.
– В кафе напротив сидят. Одну чашку кофе на двоих пьют. Пошли?
Саша прихватил денег из заначки, кусок сыра, лучку деревенского, хлеб и банку консервов, хотел было вернуться, чтобы написать несколько слов матери, – и махнул рукой. Еще раз написать, что «все нормально». Куда уж нормальней.

* * *

– Ага, вот они! – Саша вдруг понял, что очень рад видеть и Веню, шмыгающего еще не поджившим носом, и подтянутого Лешку. Обнял и того, и другого.
Теперь надо было что‑то делать, куда‑то вести пацанов.
Звонить по знакомым из дома Саша не решился – телефон прослушивался, по этой причине он в свое время пропалил одну партийную акцию.
И знакомых‑то у него не было таких, чтобы завалиться ночевать втроем.
«И даже одному», – вдруг подумал Саша удивленно, но безо всякой грусти.
Так сложилось в последние годы, что круг Сашиного общения ограничился партийцами. Не то чтоб на иные дружбы не хватало времени, хотя, да, не хватало, но главное – что это было уже не нужно, незачем, неинтересно. Идти на квартиры к местным «союзникам» тоже не стоило – по ясным причинам: могли нагрянуть люди в штатском.
На улице начало моросить, но они, оставившие прокуренное, с навязчивой музыкой и неприветливыми ценниками кафе, шли бодро, с удовольствием и наперебой вспоминая, как все было в Москве…
Негатив с интересом слушал, иногда внимательно заглядывая в лицо тому, кто говорил.
Остановившись у ларька, Саша купил бутылку водки и три пластиковых стаканчика – Негатив не пил, потому что натурально зверел от алкоголя. Рогов не выказал протеста покупке, Веня выказал радость.
Они зашли на детскую площадку, где Саша провел в ранней юности много часов, потребляя разной крепости алкоголь, исследуя податливых или неподатливых сверстниц.
Присели в теремке, Саша вытащил из карманов сыр, хлеб.
– А ножа‑то нет, – сказал он, вертя в руке банку консервов.
Рогов молча вытащил из рюкзака перочинный ножик. Ловко вскрыл банку. Разлили, чокнулись…
Скоро стало совсем хорошо, только ягодицы мерзли на сырой лавке. Саша иногда вставал и прохаживался, Рогов подстелил рюкзак, а Вене, похоже, было все равно.
Негатив не садился – слушал. Взял себе сырную корку – их обычно выбрасывают – и жевал медленно, откусывая по малому кусочку.
– На… возьми… – Саша подал ему ломтик сыра. Негатив взял. Подождал, пока все продолжат разговор, и незаметно положил на место.
– Сколько вообще народу повязали, кто‑нибудь точно знает? – спросил Саша.
– Девяносто три человека, в новостях говорили, – ответил Негатив только после того, как Веня и Рогов пожали плечами. Негатив никогда не лез первым с ответом.
– Предъявили что‑нибудь?
– Почти всем административку. По пятнадцать суток.
– Что‑то они так… милостиво… – подивился Веня, выудив откуда‑то слово «милостиво», совершенно не из своего словаря.
– А ты представь, какой процесс может быть на девяносто человек? Весь мир будет освещать. На фиг им это надо… – предположил Саша.
– Все равно человек пять посадят для острастки, – сказал Рогов.
В «Союзе…» давно перестали удивляться появлению новых сидельцев – у них уже влипли и оказались за решеткой более сорока человек. Список этот почти не уменьшался – когда выходили одни, садились другие. Как ни странно, почти все заключенные были «бархатными террористами» – они забрасывали яйцами и заливали майонезом известных и неприятных персон. Тем не менее за испорченные пиджаки давали по несколько месяцев, а то и по году тюрьмы.
Единственный серьезный срок был у одного украинского парня, занимавшегося экспроприациями и получившего десятку строгого режима. Они немного помолчали, сожалея о пацанах, – по крайней мере Саша точно знал, что он сожалеет, и в характере Лешки Рогова тоже чувствовалась толика братолюбия и жалости. Что касается Негатива и Вени, тут, по разным причинам, все было не так просто.
Негатив, скорей, чувствовал раздражение, переходящее в добротную, не истеричную злобу, – и направлено это раздражение на всех поголовно, кто представлял власть в его стране, – от милиционера на перекрестке до господина президента.
Вене же было по фигу, – так думал Саша. И не оттого, наверное, по фигу, что Веня никогда не жалел себя самого. А скорей, потому, что Веня воспринимал тюрьму спокойно, сам был всегда готов попасть туда, хоть и не рвался нарочито. К тому же, если сосчитать сколько раз Веня получал суток по пятнадцать, – в общей сложности мог получиться неплохой срок.
Но помолчали‑таки все…
Разлили, чокнулись последней.
– Мы их сделали один раз и сделаем еще! – сказал Саша, и пафоса в его словах не было вовсе, Рогов кивнул, Веня засмеялся, лица Негатива Саша не разглядел.
Выпили легко, понюхали рукава и двинули дальше. (Рогов мусор собрал в целлофановый пакетик и донес до урны.)
Саша придумал, где провести еще часа три.
Спокойные, подобревшие, они прибрели к зданию университета. Саша велел всем убрать маргинальные ухмылки и надеть ясные лица завсегдатаев высшего учебного заведения – то ли старшекурсников, то ли аспирантов. Так они и прошли мимо строго поджавшего губы вахтера: Рогов – натурально спокойный, потому что вообще никакого лица не надевал, а оставил свое, Негатив – отвернувшийся вбок, упрятавший подбородок в ворот куртки, а Веня как‑то резко поглупевший от напряжения лицевых мускулов.
Алексея Константиновича Безлетова, преподавателя философии, Саша знал давно. Знакомство нигде толком не учившегося Сашки и доцента‑гуманитария объяснялось просто: Безлетов был учеником его отца.
Саше, наверное, было лет четырнадцать, когда он впервые увидел Безлетова: молодого, худощавого, едва за двадцать.
Безлетов несколько раз заходил к ним в гости, долго разбирался с ворсистым шарфом, которым, казалось, умудрялся оборачивать горло несколько раз. Пил чай потом. Они что‑то обсуждали с отцом – отец спокойно, Безлетов, передергивая иногда плечами, словно у него под рубашкой осыпалась легкая труха. Отец не обращал на это внимания.
Отец вообще был очень спокойным – при этом никогда не говорили о политике, хотя смутное, или, скорей, глупое и оттого еще более гадкое время тому благоприятствовало.
О том, что Безлетов был крайне либеральных взглядов, Саша узнал много позже. И до сих пор не мог решить, как все‑таки относиться к тому, что отец никогда не вступал в споры о «переломах» и «судьбах», чем объяснить это – ну не равнодушием же…
Безлетов был единственным из друзей и знакомых отца, кто поехал его хоронить в деревню… но о той дороге в другой раз.
Во время похорон Саша и Безлетов перешли на «ты», но потом не виделись несколько лет, и за это время кратковременная близость затерлась. Знакомство их продлилось, когда неожиданно выяснилось, что Сашина подруга учится философии у Алексея Константиновича. Она так и спросила, когда Саша как‑то встретил ее возле аудитории после завершения занятий:
– А вы знакомы с Алексеем Константиновичем, который учит нас философии?
В это время Саша жал Безлетову руку и, оценивая плотную основательность его рукопожатия, а также преподавательскую осанку, благоразумно решил забыть, что они на «ты»:
– Да, мы знакомы… с Алексеем Константиновичем.
Несколько раз они так пересекались в коридоре университета, походя обменивались рукопожатиями, пока Саша не рассорился со своей подружкой по пустой и забытой ныне причине и снова ненадолго утерял из вида Безлетова. Но вот не далее месяца назад случился местный митинг «Союза…», и Саша столкнулся с Безлетовым сразу после завершения привычно шумного, с элементами эпатажа действа.
– Я наблюдал, как вы там… кричите… – мягко, совсем уже по‑профессорски улыбаясь, сказал Безлетов. Саша давно отвык ощущать стеснение по поводу своих, так сказать, политических пристрастий. (На самом деле, это никогда и не было политикой, но сразу стало тем, наверное, единственным смыслом, что составил Сашину жизнь.) Однако в этот раз он испытал слабое подобие неловкости. Быть может, из‑за своей осипшей глотки, только что выкрикивавшей «Президент, уйди сам!». Быть может, из‑за того выражения забубённой озлобленности, которое он нес, не стирая, на лице, – вдосталь наобщавшись с хамоватой милицией, по недоразумению не повинтившей их в этот раз: обычно по завершении митинга они тащили «союзников» в участок, где в сотый раз фотографировали их и снимали «пальчики».
Короче, Саша не успел перестроиться и смотрел на Безлетова, с трудом вылепив странную улыбку на лице. Тот неожиданно рассмеялся – очень хорошим, потому что молодым и честным смехом – и сказал:
– Трудно вам будет.
Безлетов пригласил Сашу зайти на кафедру поговорить («Можешь с друзьями…»), причем зазвал так, что Саше захотелось придти. Были и другие причины для визита – помимо искренней благости тона Безлетова.
Отец Саши был образованным человеком – без пяти минут профессор. Несмотря на такое родство, Саша всегда ощущал себя несусветной дворнягой. Может, оттого, что был недоучкой и нужные книги начал читать только после армии, от которой его не смогла отмазать мать, простая, в сущности, женщина.
Может, и потому еще недоставало Саше уверенности, что отец никогда им не занимался, даже разговаривал с сыном редко. Так сложилось: отец и не нуждался в общении, а Саша не навязывался; впрочем, можно и наоборот – отец не навязывался, а Саша тогда не нуждался еще.
Но с недавних пор Сашино дворняжье самоощущение повлекло его к людям, которые, как казалось, лучше постигли устройство мира – посредством хотя бы освоения тех печатных источников, до которых у Саши не доходили руки. Безлетов поднял глаза, или, скорей, брови. Определенно, он стал похож повадками на маститого театрального актера.
– Саша?
– Мы просто так зашли.
– Да, я приглашал, я помню…
Они стояли в коридоре. Безлетов пожал всем руки, внимательно разглядывая пришедших и не улыбаясь. Невысокий, с прямыми темными волосами, круглые плечи. Раньше, помнил Саша, Безлетов все время хлопотал лицом, словно находился в неустанном поиске правильной эмоции и точного слова. Сейчас стал спокоен, и даже щеки несколько обвисли, отчего лицо выглядело чуть брезгливым.
– Знаете, я уже закрываю кафедру, – сказал он. – Тут напротив кафе недорогое и тихое. Может быть, там посидим? За чашкой чая?
– Давайте… – согласился Саша, хотя денег у него осталось не очень много.
– Я забегу в деканат и… буду… – пообещал Безлетов. Пацаны снова прошли мимо строгого вахтера и спустя две минуты оказались в кафе. Оно было полупустым, и музыка, действительно, играла тихо. В углу мерцал телевизор. Экран изображал мужчин в шлемах и на мотоциклах. Взметая грязь на поворотах и часто падая, они ездили по кругу.
Принесли меню, Саша поднял первый лист покрытой кожей книжки указательным пальцем, заранее зная, что ничего заказывать не будет.
– У меня еще есть деньги… – сказал Рогов. Никто его об этом не спрашивал, но вопрос висел в воздухе. Все, конечно же, оживились.
– По пиву? – спросил Рогов.
– Я не буду… – сказал Негатив. – Чай?
– Ничего не буду… – Негатив умел отказываться так, что больше не предлагали.
Все закурили, осматриваясь.
Безлетов вскоре пришел, строгий, в темной короткой куртке, с портфелем. Когда он снял куртку, Саша приметил обозначившийся живот Безлетова.
Он молча присел, портфель поставил возле стула, тоже достал сигареты.
«У него не растет щетина, – вдруг заметил Саша. – Белое лицо. Умное и, наверное, красивое… Как он брови смухрил, а…»
Неслышно явилась официантка, Безлетов заказал кофе.
Пауза затягивалась.
Саша нарочно молчал – ему не понравилась встреча еще в университете.
«Чего он насупился? – думал он, глядя в лицо Безлетова. – Я у него денег занял?»
Все бузите? – спросил Безлетов, прикурив и чувствуя на себе пристальный Сашин взгляд.
– А что остается? – ответил Саша риторически, сразу поняв, что речь идет о московском погроме.
Безлетов сильно затянулся, поблагодарил, придерживая дым и оттого чуть сдавленным голосом, официантку за принесенное кофе.
– Вы думаете, то, что вы начали вытворять, – это хорошо? Правильно?
– Хорошо и правильно, – ответил Саша. Безлетов пожал плечами.
– А смысл?
– Это очень длинный вопрос.
– Вопрос как раз короткий… Хорошо, вот вы просите: «Подайте нам национальную идею…»
«Вот как он заговорил…» – быстро подумал Саша и сразу оборвал Безлетова:
– Мы не просим. Я не прошу. Я русский. Этого достаточно. Мне не надо никакой идеи.
– «Я русский», – мрачно передразнил Безлетов. – А нерусских вы куда денете?
– Слушайте, Алексей Константинович, не передергивайте… Никто никуда не собирается девать нерусских, и вы прекрасно об этом знаете.
– А что же ты, Саша, немедленно начинаешь со слов «я русский»?
«Вот как, – снова подумал Саша, – он со мной на «ты», а я с ним…»
– Я не начинаю, – ответил Саша. – Я сказал, что не нуждаюсь ни в каких национальных идеях. Понимаете? Мне не нужна ни эстетическая, ни моральная основа для того, чтобы любить свою мать или помнить отца…
– Я понимаю. Но зачем ты тогда вступил в эту… в партию вашу?
– А она тоже не нуждается в идеях. Она нуждается в своей родине.
– Ой, ну не надо всех этих слов – то «русский», то «родина». Не надо.
– Всуе не упоминать, да? – примирительно сказал Саша. – Я согласен.
– Какой, к черту, «всуе»? – взвился Безлетов. – Вы не имеете никакого отношения к родине. А родина к вам. И родины уже нет. Все, рассосалась! Тем более не стоит никого провоцировать на все эти ваши мерзости с битьем стекол, морд, и чего вы там еще бьете…
– Лучше тихо отойти, – в тон Безлетову, но с понижением на полтона ответил Саша.
– Лучше тихо отойти в сторону, чем заниматься мерзостью.
– Лучше тихо отойти в мир иной, – сказал Саша.
– Да, представь себе. Лучше. Перед Богом это – лучше. Все ваши телодвижения, ваше трепетание – все это давно потеряло смысл. Вы ничего не исправите. Но если вы начнете пускать кровь, если уже не начали, – здесь Безлетов снова еще прибавил голоса, – то…
Безлетов затянулся сигаретой и забычковал ее не без остервенения, словно задавил гадкого червяка.
Все сидели молча. Веня прокалывал зубочисткой отверстия в пачке сигарет, Негатив смотрел телевизор. Рогов смотрел в стол, покачивая под столом ногой.
– А вас что, все устраивает? – спросил Саша, совсем успокоившийся, поймавший ритм разговора и с интересом разглядывающий Безлетова.
– Ты никак не поймешь, Саша, – здесь уже нет ничего, что могло бы устраивать. Здесь пустое место. Здесь нет даже почвы. Ни патриархальной, ни той, в которой государство заинтересовано, как модно сейчас говорить, гео‑поли‑тически. И государства нет.
– На этой почве живет народ… – сказал Саша, желающий вовсе не спора, но понимания того, о чем говорит Безлетов.
– Твой народ, – он произнес слово «народ» раскатисто, с двумя «р» в середине, – невменяем. Чтобы убедиться в этом, достаточно было подслушать любой разговор в общественном транспорте… Думаешь, этому народу, наполовину состоящему из пенсионеров и наполовину из алкоголиков, нужна почва?
– Живым – нужна.
– Живых на эту почву не хватит.
– Хватит.
Безлетов иронично посмотрел на Сашу, не сдвинулся с места, чтобы выпустить Веню, отправившегося, видимо, в туалет, и, едва Веня протиснулся, сказал:
– Дело, дорогой Саша, не в этом.
Тон речи Безлетова, заметил Саша, менялся непрестанно – от раздражения к нарочитому и несколько снисходительному спокойствию. Впрочем, изменения эти были достаточно артистичны и даже плавны.
– Дело в том, что – не надо. Не надо ничего делать. Потому что пока рас‑се‑яне тихо пьют и кладут на все с прибором, все идет своим чередом. Водка остывает, картошечка жарится. А как только рас‑се‑яне вспомнят о своем, завалившемся подлавку, величии, о судьбах Родины, о… о чем вы там все время говорите?… тогда вы начнете пускать друг другу кровя. И пустите кровей столько, что зальете полматерика. Это неизбежность, Саша. Я, правда, думаю, что вас самих перебьют раньше. И если цинично мерить на литры крови, то это, конечно, более правильный вариант. Более правильный и менее кровавый.
– Но этой страны скоро не станет, Алексей… – Саша отрезал отчество от инициалов Безлетова, просто расхотев произносить «Константинович».
– Я тебе говорил: ее нет уже, – быстро ответил Безлетов. – Дайте дожить людям спокойно по их углам. Вот этим русским, о которых вы так печетесь, предоставьте такую возможность: до‑жить спо‑кой‑но. Вы им добра не принесете, поймите. Но беды натворите большой. К тому же вы зря на них надеетесь. Они такие же русские, как… как новые греки по сравнению с древними. Как воины‑ассирийцы по отношению к айсорам – чистильщикам обуви. Саша допил пиво и тоже стал смотреть в телевизор, изображение в котором так увлекло Негатива. Мотоциклисты по‑прежнему ездили по кругу. Потом посмотрел на Рогова, который качал головой в такт чему‑то происходящему внутри его.
– Понимаешь, Саш, – снова понизил тональность Безлетов. – Мне было симпатично то, что вы делаете. Это был такой эстетический проект, интересный на фоне воцарившейся тоски и смуты. Но вы начали переходить за грань. Вот‑вот начнется необратимое. Остановитесь сейчас. Делайте то, что вы делали раньше. Это очень ярко – ваши листовки, ваши речи, ваши крики на площади, флаги. Девушки ваши ясные, с тонкими лицами… Это не совсем по‑русски, не в нашей традиции, но ярко все равно. Да и вообще, – хорошо оживился течению своих мыслей Безлетов, – в наши дни русскость не является достоянием всех, рас‑се‑яне растеряли свою русскость. Она еще сохраняется в конкретных людях, как вполне определенное духовное начало, и, дай Бог, сохранится еще какое‑то время. Быть может, несколько столетий.
– Где она сохранится? – искренне удивился Саша. – В стране, которая через тридцать лет вымрет и будет заселена китайцами и чеченцами?
– Нет, конечно. Но как‑то сохранили свое «еврейство» в течение двух тысяч лет евреи. Русские общины живут во всем мире, никто им не мешает. Еще живая культура является главной и, увы, единственной составляющей русского духа. Дух почти нигде уже не живет более – только в отдельных носителях, которые пишут картины, или книги, или… не важно. Народ перестал быть носителем духа и, значит, не способен более ни на что. Все, что мы еще можем дать миру, – это запечатлеть жизнь своего духа.
– В момент распада этого духа… – выговорил Саша устало.
– Саша, все зависит от вас самих. Если вы затеете столь ожидаемый вами кровавый хаос, распад только ускорится. Не вызывайте бесов. Вызывайте ангелов, – Безлетов мягко улыбнулся патетичности своего высказывания, тем самым размыв привкус патетики. – Настоящие события происходят в мире духа, Саша. Истинный русский человек «дух», каждый раз усиливая повторение голосом, – человек, взыскующий правды. Россия должна уйти в ментальное измерение… – заключил он. – Так будет лучше.
– А нам куда уйти? – внезапно спросил вернувшийся и стоящий за плечом Безлетова Веня.
Безлетов полуобернулся, не удостоив Веню полным взглядом, и тут же вернулся к чашечке кофе. Допил, посмотрел на дно, потряс зачем‑то, поставил на стол, оставил на столе гладкую купюру – оплату за кофе плюс чаевые, и, быстро попрощавшись, вышел.
Никто не сказал ни слова. Негатив по‑прежнему смотрел в телевизор.
– Как вам… беседа? – спросил Саша на улице. Ближе всех к Саше шел Негатив, и ему пришлось ответить первому.
– Мне все равно, – ответил Негатив. – Я не пойму только, на хера ты нас сюда привел?
– Да ну его, – высказал мнение и Веня.
Рогов молчал.
– Леш! – позвал Саша.
– А ты услышал что‑то новое? – ответил Рогов, явно отвлекшись от каких‑то своих мыслей.
Саша пожал плечами.
– Он, – сказал Рогов, – наверняка лет десять назад был либералом и требовал… Всего того, что они требовали тогда… раба по капле… покаяния, прочего…
– Да, – согласился Саша, чувствуя внутреннюю радость оттого, что по‑прежнему спокойного Рогова слова Безлетова вообще никак не тронули.
– И тогда он, наверняка, не руководствовался теми идеями, что сейчас высказывает. О том, что устраниться надо. И что вмешательство методами жестокой хирургии не божественно. Как они вообще любят бога поминать, чуть что. И когда они кромсали тупым ножом по живому телу, он был для них очень кстати, и теперь вот. Чтобы ни делали они… Бог мальчиком на побегушках к ним приставлен?
Рогов остановился и закурил.
– А потом, Саш, ты заметил, он ведь тебя, да и всех нас, считает айсорами, которые обувь чистят, а себя хранителем русского духа… Пусть считает.
– Мы куда идем? – спросил Веня, которому все это уже прискучило.
– Мы идем в народ. Пить водку, – ответил Рогов. – Условия таковы: помещение должно быть теплым, а водка – дешевой. Где у вас самая дешевая водка?
– У вокзала, – ответил Саша. – Это близко.

* * *

Судя по вкусу, мясная начинка у пельменей была заменена тщательно пережеванной бумагой, скорей всего промокашкой. Майонез, сизым мазком прилипший к краю тарелки, кислил.
– Хлеб… мокрый… – брезгливо сказал Рогов и сделал движение отложить почти прозрачный, как лепесток дорогой рыбы (и, кажется, рыбой пахнущий), ломтик ржаного хлеба, но Негатив перехватил хлеб и переложил себе в тарелку, прямо на майонез.
У Саши аппетит был отменный, и после ста граммов водки, разлитой по трем граненым, высоким стаканам, пельмени показались вполне съедобными. Да еще под пиво…
Привокзальная забегаловка была полна шумными, дурно одетыми людьми, в основном мужского пола. Еды на их столах не наблюдалось – только водка в стаканах. Ее выпивали сразу, двигая сизыми, словно палеными кадыками, и потом долго с сомнением заглядывали в стакан.
Выделялся небритый и мрачный, неясного возраста мужчина в грязном камуфляже, похоже, безрукий.
Саша и Веня сами не заметили, как после третьего стакана начали разговаривать громко, активно жестикулируя при этом. Негатив, как и прежде, молчал, тщательно пережевывая хлеб и пельмени. Саша приметил еще: если сам он, зайдя в кафе, несколько раз осмотрелся – что за люди вокруг, – то Негатив, напротив, даже не поинтересовался, кто здесь пьет и не закусывает. Казалось, что Негатив пришел к себе домой, где все ему давно известны. Рогов не шумел и не пьянел, только по лицу его пошли розовые, с четкими границами, пятна. Саша смотрел на Рогова, в хмельном удивлении отмечая, что если обвести пятно на левой щеке, получится Африка. Саша несколько раз вытягивал шею, пытаясь разглядеть форму пятна на правой щеке Рогова, пока Лешка не кивнул вопрошающе: что такое?
Саша по‑щенячьи закрутил головой: ничего.
Рогов мягко улыбался.
– Лех, скажи мне еще раз об этом разговоре, – попросил Саша. – Ты очень славно говоришь.
– А что тут говорить… – вновь искренне удивился Рогов. – Послушать того типа, так проще лечь и умереть. Русским, следуя его логике, вообще надо было ложиться и умирать каждые сто лет. Как только они собирались «пускать кровя». Я не вижу никакой разницы между сегодняшним днем и тем, что было… очень давно. Я даже не вижу разницы между собой и дедом моим. Рогов говорил медленно, словно прокручивая каждое слово в мясорубке.
– Нет, Леш, погоди, а как же «пускать кровя»? Это действительно будет?
– Все пускают…
– Безлетов бы сказал, что все пускают кровь чужим, а мы – своим.
– У него Безлетов фамилия?… – переспросил Рогов и, не ожидая ответа, сказал: – Ну и что, это плохо? Честнее своих резать, чем в соседние страны лезть с ногами.
– А мы не лезли, да?
– Ну, одно дело вывезти на Камчатку товарный вагон прибалтов, которые, не явись красноармеец в ушанке, легли бы под Гитлера, а другое – сбросить бомбу на город с детьми и всех сразу убить. Разница есть?
– Есть.
– Мы режем друг друга, потому что одни в России понимают правду так, а вторые – иначе. Это и резня, и постижение.
– Постижение, да, – повторил Саша, – такое постижение, что…
– Такое, да.
Пацаны вышли отлить, Негатив остался сторожить недопитую водку и недоеденные, остывшие пельмени.
Отхожее место находилось непосредственно за кафе и легко определялось по резкому запаху.
Они не полезли в эту хлюпающую гниль и стали втроем у серой стены соседнего с кафе, неясного назначения, здания. Получилось так, что они расположились на возвышении, вследствие чего изливавшееся из них немедленно потекло назад. Моча пацанов сливалась и пузырилась.
Они вернулись легкие, ясные и взбодрившиеся.
– Еще пива? – предложил Саша.
– А как же… – ответил Веня. Рогов кивнул.
Когда Саша вернулся с бутылками, небритый мужик в камуфляже уже стоял у стола, причем – молча. Правый рукав его куртки висел, руки у него действительно не было.
– Я слышал, вы говорили… – трудно произнес он и замолчал, запнувшись.
– Тонко подмечено, – продолжил Саша. В хмелю он становился задиристым.
Веня засмеялся. Рогов улыбнулся краем губ. Негатив остался непроницаемым.
– Вы говорили, что мы никуда не лезли, братки зеленые. А как же Афган?
– Водитель сто семьдесят шестого горномотострелкового полка. Четырнадцать раз под обстрелом. Два ранения, братки зеленые.
«Братки зеленые» он произнес без хамоватого нажима – просто как «пацаны».
Афганец посмотрел в глаза Саше, стоящему прямо напротив него с открытой бутылкой пива в руке. Саша вдруг понял, что мужик почти трезв.
– Вы, я слышал, тут о партии какой‑то говорили. О политике. Чего вам, братки зеленые, в политике? Эти обезьяны в пиджаках только и ждут, чтобы нас упечь в какую‑нибудь, блядь… Курить есть у кого? Саша подумал и дал афганцу сигарету.
– Здесь не курят, – предупредил он, улыбаясь.
– Я везде курю. Вы ведь из партии какой‑то, да? – допытывался он.
– Из партии, – ответил Саша. – «Союз созидающих».
– А, «союзнички». Господин Костенко и товарищи… – улыбнулся зверовато афганец. – Удивились, что знаю? Думали, бомж какой привокзальный на водку стреляет? А я вообще не пью. Я здесь на людей смотрю. Ходят целыми днями, и никто не знает, как… – он обвел всех внезапно почерневшими глазами, – как сжимаются ягодицы, когда летит заряд миномета. Никто не знает, что от страха можно не дрожать, а блевать. Они не знают, а мне от этого иногда хорошо, иногда обидно.
– Слышь, земель, – сказал Веня, – ты иди себе. Мы тут с друзьями отдыхаем.
– Не, погоди, вот я хочу сказать… – афганец неприязненным движением отстранил руку Вени, положенную ему на плечо. – Я вас «эсэсовцами» не считаю. Ну, флаг ваш похож на фашистский, это все херня. Вы хотите правительство завалить, я тоже хотел бы их потоптать. И тех, кто войска в Афган ввел, и тех, кто вывел. И тех, кто войска в Чечню ввел. И тех, кто вывел. И тех, кто опять ввел. И чеченцев заодно. Я только не понимаю, вот все эти ваши яйца, которыми вы кидаетесь, – это что, блядь, серьезно? Я хоть и без руки, я сейчас же готов пойти и ваш флаг водрузить на Кремль… Я одной рукой задушить могу, и тем более застрелить. Только я не пойду, потому что вы клоуны. Ясно, братки зеленые?
Рогов в это время доедал пельмени. Негатив крутил головой по сторонам – похоже, ему не хватало телевизора. Лишь Веня весело оглядывал пацанов и посередь монолога афганца шепотом, с мягкой улыбкой, спросил Сашу:
– Может, его уделать?
– Погоди… – ответил Саша шепотом.
– Чего молчите? – повысил голос афганец.
– А что ты спросил? – ответил Рогов, проглотив последнее, остававшееся на тарелке, и запив с мучительной гримасой съеденное пивом.
– Я, браток зеленый…
– Не называй меня так, – попросил почти ласково Рогов. Африка на его щеке приобрела горячие, ярко‑розовые оттенки.
– Я спрашиваю: что вы мне можете предложить? – афганец вперился в Рогова. – Вот мне? Вы, «союзнички»?
В уголках рта афганца запеклась белая слюна.
– Я кишки под Гератом дембелю Хазину Михаилу засовывал в живот. И после этого я пойду с вами яйцами кидаться? Ты засовывал кишки кому‑нибудь?
Рогов смотрел на афганца. Саша – на Рогова.
– Ты мне не поверишь, – сказал Рогов медленно, – но бросать яйца страшнее, чем засовывать кишки.
Афганец скривил улыбку:
– Ты засовывал?
– Да, и много раз. Вытаскивал, засовывал. И кишки, и легкие, и печень, и желудок.
– Шут‑ни‑чок? – по слогам выговорил афганец.
– Я не шутничок. Я патологоанатом.
Афганец раскрыл рот, чтобы ответить что‑то наглое и злое, но Рогов, не повышая голоса, оборвал его:
– Под Гератом я не был, но был под обстрелом в других местах, и я тебе еще раз повторяю: метнуть помидор в премьера – как минимум не менее страшно, чем бросить гранату. Понял? После того как ты бросишь гранату, – тебя могут убить. Зато сразу после броска помидором тебе наверняка сломают челюсть или ребро и чуть позже могут сделать так, что тебя опустят в камере. Тебе что страшнее – быть опущенным или быть убитым?
– Ты, браток…
– И вот еще что: если ты хочешь метнуть вместо помидора гранату – вперед. Мы оценим этот поступок. Я оценю этот поступок. Если пока не хочешь – не надо. Возможно, еще захочешь – тебе ведь, как я понимаю, надо, чтобы все вокруг стреляли – тогда и самому начать проще. В толпе, да? Я надеюсь, что чуть позже у тебя будет такая возможность.
И здесь Рогов улыбнулся.
– Давай, земляк! – Лешка хлопнул афганца по плечу. – Счастливо. До встречи. До встречи, до встречи. Давай.
Все отвернулись от афганца, хотя он еще стоял, лишь на шаг отойдя от стола.
– Может, покурим? – спросил Веня.
Они вышли на улицу, обойдя смотрящего в пол и покачивающего головой афганца.
Саша достал последнюю сигарету и выбросил пустую пачку. Прикурил и сразу почувствовал, что сильно захмелел.
– У нас там еще что‑нибудь осталось? – спросил Саша, в основном для того, чтобы услышать собственный голос, оценить, насколько внятно он звучит.
– Пиво я забрал, – Веня поднял руки с двумя недопитыми бутылками пива. – Остальное мы выпили.
Саша обрадовался, что вопрос был понят. Пошевелил губами и скомандовал, ухмыляясь:
– Тронулись!
Они взяли еще пива и к нему какой‑то дряни. Саша перешел уже в ту стадию, когда не пьют, но наливаются. Заполняют свое существо безвкусной жидкостью.
Откуда‑то взялась водка, и, выпивая ее, закусывать приходилось сушеным кальмаром – одним сушеным хвостиком на троих. Пацаны надкусывали этот хвостик аккуратно, с очень серьезным, хотя и несколько туповатым видом. Они сходили на перрон, послушали, как громыхает грузовой состав, и от этого грохота Саша окончательно одурел.
Привокзальные виды расплылись, и лишь изредка возникали перед глазами резко и неожиданно – то яркая вывеска, то чье‑то лицо, то навязчивая оградка, которую приходилось преодолевать, мучая вестибулярный аппарат. Поддерживать разговор не получалось, зато нравилось выкрикивать что‑то время от времени.
Завидев милицейский патруль, пацаны, хохоча и выкрикивая несуразности, убежали в сторону опустевших рыночных рядов, где днем шла торговля чем ни попадя.
Саша упал на четвереньки и даже немного попил из лужи, где в свете фонаря кривилось и кривлялось его мутное лицо. Пацаны, убредшие вперед, Сашиной выходки не заметили.
Торговые ряды представляли собой железные, местами помятые прилавки. Каждый прилавок имел приваренную на двух стояках крышу из цельного проржавелого листа.
Почему‑то пока пацаны шли по торговым рядам, раздавался грохот, и прилавки дрожали, а некоторые даже раскачивались угрожающе, рискуя упасть. Видимо, прилавки задевали, а возможно, даже пинали.
Пацанам встретился человек кавказской национальности, он шел навстречу, подняв плечи и ссутулившись. Его с искренней радостью приветствовали словами «салям алейкум», а также «Аллах Акбар».
Кавказцы «держали» этот рынок, Саша знал. Но сейчас‑то, ближе к полночи, все они, собравшие выручку, должны были разойтись. Впрочем, здесь неподалеку размещались несколько, два или три, баров и еще казино, где отдыхали молодые люди – гортанно и громко разговаривающие, низкорослые, в кожаных куртках и черных, остроносых «казаках».
За одним из прилавков пацаны разыграли сценку «продажа сыном гор недопитой бутылки пива русским синегалам».
Развеселившийся и раскрасневшийся Рогов потешно изображал кавказского торговца, расхваливал достоинства пива и редкую форму бутылки. Веня торговался, бестолковясь и дуря. Саша, даже в пьяном виде отметивший хорошее чувство юмора у казалось бы не склонного к хохмам Рогова, помогал Вене торговаться – размахивая руками, что‑то крича и посекундно роняя изо рта сигарету, которую стрельнул у кого‑то, у кого, не помнил. И даже Негатив, позволивший себе полбутылочки пива, кривил губы, силясь улыбнуться. В отсветах мигающей вывески недалеко стоящего бара было видно, что глаза Негатива потеплели.
– Она же… того… полупустая… – говорил Веня, тыча кривым пальцем в бутылку.
– Э‑э‑э, какой ты, а? Э‑э‑э… – отвечал Рогов, качая головой. – Я и беру с тебя только за посуду.
– И пробки нет…
– А что тебе пробка, э‑э‑э? Ты пить будешь или пробкой баловаться? Никто не приметил, как они появились, скалящие белые зубы, чернявые, человек шесть. Они, верно, курили на ступенях у бара, заинтересовались «торговлей» и успели всерьез обидеться, послушав разговор. У одного была открытая бутылка пива в руке. Он ее взбалтывал зачем‑то.
Все подошедшие были молодыми, Саша отметил это даже в пьяном своем полубреду, но огорчиться такому обстоятельству уже сил не хватило. Со взрослыми можно было бы договориться, это да. С молодыми – только путем извинений и унижения; все пацаны поняли это мгновенно.
Несколько мгновений стояли молча.
Саша покрутил головой, почувствовав вдруг, что немного отрезвел от жесткого возбуждения.
Он привык в начале любой драки произносить хотя бы несколько слов.
– Чего хотим? – спросил он и аккуратно бросил свой почти докуренный, но еще дымящийся бычок в горлышко пивной бутылки – той, что держал в руке один из кавказцев. Саша даже успел заметить его странно белые, но покрытые густыми черными волосами пальцы. Кавказец недоуменно посмотрел вослед бычку в горлышко бутылки. Бычок, упав в пиво, издал легкий шип.
Дальше все происходило гораздо быстрее.
Саша со вздохом откинул назад голову и с разлету обрушил свой лоб на переносицу кавказца. Что‑то хряснуло смачно, бутылка выпала из белых рук и покатилась, разливая жидкость. Кавказец упал на колени, охватив лицо руками, и больше не вставал.
Саша хотел красиво вписать второму кавказцу, и сам получил в челюсть хлесткий, но не очень сильный удар. Он мотнулся, отскочил на несколько шагов назад, видя, как Веня кинул и попал той бутылкой, что была предметом торговли, в лицо одному из противников.
…Саша падал, много матерился, редко попадал, но и сам получал мало – за счет того, что отбегал от нападающего и, отбежав, все время принимал, как ему казалось, угрожающие боевые позы…
Краем глаза заметил, что Веня дерется с двумя уже на проезжей части, и что им сигналят машины, пытающиеся объехать дерущихся.
…Еще заметил Негатива, который сидел на поверженном верхом, нанося жесткие и, по‑видимому, очень болезненные удары в лицо лежащему под ним. Следующим кадром была тормознувшая около Вени машина. Из нее вылетели человек пять ладных ребят, сразу громко, будто загоняя добычу, завопивших на своем наречии. Веня пятился, размахивая какой‑то железякой.
Из бара бежали по тротуару еще несколько человек, и они смели бы всех, если б Рогов не обрушил на их пути прилавок, затем второй и третий.
С одной стороны прилавки примыкали к стене, с другой – к невысокому, чуть выше пояса забору, ограждавшему проезжую часть. Пока набежавшие из бара кавказцы лезли через забор, чтобы обежать организованную Роговым баррикаду, Лешка успел за шкибот стащить Негатива с забиваемого им человека и сбить с ног того, с кем безуспешно дрался Сашка.
– Веня! Сюда! – орал при этом Рогов.
Веня бросил железяку в наседавших на него, махнул через забор, на дорогу откуда‑то вылетело сразу две милицейских машины и под ор милиции и вой сирен все собравшиеся у рынка рванули в разные стороны.
Саше казалось, что он бежит впереди всех. В горле странно клокотало. Он слышал топот за спиной и был уверен, что это Лешка и Негатив, и Веня там где‑нибудь неподалеку.
Оборачиваться было бессмысленно – Саша, чертыхаясь и рискуя налететь на что‑нибудь, двигался в такой темноте, что лиц бегущих позади было не разглядеть. Он так и влетел бы в бетонный забор, если бы не услышал, как кто‑то, быстро шаркая по стене, перебирается через него.
Потрогал руками – забор, да.
Саша подпрыгнул и полез следом.
«Рынок! – догадался Саша, спрыгнув с забора. – Я на рынке!»
После драки и бега текла обильная слюна, и Саша длинно сплевывал и мотал головой, стряхивая повисшее на лице. Цеплялось за подбородок. Вытирал рукавом.
Вокруг высились ангары, освещения почти не было.
Тяжело дыша, Саша бестолково потоптался в темноте и узрел, как ему показалось, ящики, пустую тару, то ли составленную друг на друга, то ли поваленную возле стены ближайшего ангара.
Саша устремился туда, ища схрон, где можно прикрыться ящиками и дышать, дышать, пуская длинные, тягостные слюни.
Совершенно обессилевший от произошедшего и от алкоголя тоже, он полез промеж ящиков, стремясь пробраться ближе к стене, и наступил на что‑то мягкое. На сидящего человека.
– Эй! – сказал Саша негромко и сел на корточки, а затем на четвереньки, чтобы не упасть… еще раз плюнул длинно и прищурился, разглядывая сидящего. – Кто это?… Руки‑то убери, блин.
Сидящий перед ним убрал руки от лица. В упор Саша разглядел, что это кавказец – юный, почти пацаненок, но в кожанке, в «казачках», в джинсах.
– Ты хули тут? – спросил Саша сипло, без злобы. Пацан смотрел растаращенно – то ли испуганно, то ли нагло.
Саша еще подышал, опустив голову и высунув язык, обвисающий горячим и сладковатым на вкус.
– Двигайся… – сказал Саша и уселся рядом, обняв пацаненка за плечи. – Не ссы, сейчас пересидим и разойдемся… Где мои пацаны, черт меня… Не знаешь, где мои пацаны?
– Нет.
– «Нэт…» – передразнил Саша.
– Тебя как зовут? – спросил он, помолчав.
– Саша.
– И меня Саша. Только ты ведь не Саша, а какой‑нибудь Саха. Алху. Аслахан. Да?
Ему не ответили.
Саша имел вполне русскую привычку к пьяным бестолковым разговорам. – Ты откуда?
– Ереван.
– О… – сказал Саша неопределенно. – Вы чего нас бить начали, а? Саха!
– Я не знаю. Я потом пришел.
– Нэ успэл, да? – съязвил Саша. – Ладно, не обижайся… – сказал он, помолчав еще. – …Вот устроим революцию, всех гадов перебьем, я приеду к тебе в Алма‑Ату, будем чай пить на веранде.
– Я из Еревана.
– Приедем к тебе в Тегеран, – дурил Саша, хотя все слышал, – будем чай пить на веранде. У тебя есть веранда?
– Тихо… Идет кто‑то…
Спустя минуту им посветили фонариком в лицо.
– Подъем, – сказал милиционер.
«Пэпсов» – сотрудников патрульно‑постовой службы – было двое, и еще сторож рынка, старик.
На Сашу надели наручники, и на Саху тоже.
Хотя по поводу последнего милиционеры замешкались.
– И этого? – спросил один из них.
– Ну а чего? – ответил второй без уверенности в голосе. – Куда его? Давай и его.
Задержанных довели до патрульной машины, подъехавшей прямо к воротам рынка.
Открыв задние двери «козелка», их усадили лицом к лицу в кандейку за вторыми сиденьями, затем пять раз хлопали дверью, которая никак не могла закрыться.
Касаясь лбом матерчатой обивки машины, подпрыгивая на ухабах, заваливаясь на поворотах, Саша отстранение думал о том, что его свободная жизнь закончилась.
Сейчас его привезут, в ходе проверки быстро выяснится, что он набузил в Москве, и все.
Как‑то не получалось всерьез испугаться всего этого.
Их привезли в отдел. Из застекленной дежурной части, где разговаривал по телефону усатый капитан, мешающий ложечкой чай, потягиваясь, вышел сонный сержант, помдеж, судя по всему.
Саша хмуро оглядывал фиолетовые стены отдела, старые, облупленные столы, снова думая о том, что все это ему запомнится на всю жизнь. Еще он подумал, что сейчас можно рвануть, как в прошлый раз, выбежать в раскрытую дверь отдела, юркнуть в какой‑нибудь двор, куда угодно… но отчего‑то не было ни сил, ни желания.
С Саши сняли наручники, и он, как бывает со всяким человеком, оказавшимся баз наручников, потер запястья.
– Тоже с вокзала? – спросил помдеж у «пэпсов» так тихо, словно очень устал.
– С вокзала… – ответили ему.
– Оружие, наркотики, колющие, режущие предметы имеем при себе? – поинтересовался помдеж у Саши и кавказского пацаненка.
Кавказец отрицательно покачал головой.
– Все выбросил при задержании… – ответил Саша и по тоскливому лицу помдежа понял, что он слышал подобную шутку сто раз.
Им велели выложить на стол содержимое карманов. У Саши ничего с собой не было, у кавказца был сотовый телефон и пухлый лопатник.
Сашу похлопали по бокам, ногам и ягодицам, проверили рукава, попросили поднять брюки, чтобы увидеть, не носит ли он запрещенных предметов в ботинках.
Лязгнул засов, его втолкнули в небольшое помещение, с трех сторон огороженное каменной стенкой, а с четвертой – решеткой.
Саша сразу же увидел и Веню, и Негатива, и Рогова.
Веня и Негатив сидели на корточках – ни стульев, ни скамеек в помещении не было. Рогов стоял, опираясь на крашенные зеленой краской прутья. Сквозь прутья был виден стол и сейф, куда помдеж убирал лопатник и сотовый кавказца.
– О, и Саню повязали! – сказал Веня улыбаясь. И Рогов тоже улыбнулся.
Негатив поднял голову и покачал головой – что он хотел сказать, Саша не понял.
– А ты что тут делаешь, голуба? – спросил Веня у кого‑то стоящего за Сашиной спиной.
Саша обернулся и увидел, что вслед за ним втолкнули и паренька с Кавказа.
Тот озирался, ища, куда бы ему приткнуться, подальше от всех тех, что находились в камере.
Помимо Сашиных дружков, здесь же, уткнувшись лицом в колени, сидел прямо на полу еще опойного вида мужик с взлохмаченной и грязной башкой. Кавказец остался стоять у закрытых с дурным лязгом дверей.
– А чего, только нас поймали? – спросил Саша, у которого от вида товарищей как‑то сразу полегчало на душе.
– Вот именно, – сказал Веня.
– Эй, заткнулись все, сколько уже говорить! – неожиданно заорал помдеж, и от его крика опойный мужик поднял опухшую с кровавым фингалом рожу. Он толкнулся спиной от стены, тяжело встал и, с трудом удерживая равновесие, почти добежал до той решетки, откуда был виден стол и злой помдеж.
– А я‑то что здесь, начальник? Открой ворота, гадина! – заорал мужик. Помдеж выругался матерно и, хлопнув дверью, ушел в соседнее помещение, по всей видимости, в дежурку.
– Во, прикинь, Сань, – сказал Веня, кивнув в сторону ушедшего помдежа, – он либо шепчет, либо орет, нормально разговаривать не умеет. Даун.
Опойный мужик еще покричал недолго, пиная решетку.
– Сядь, отец, – попросил его Негатив.
– Нет, а где все‑таки наши южные братья? – не унимался Саша.
– Их сразу отпустили, – ответил Рогов. Саша даже не нашелся, что сказать.
Вернулся помдеж с журналом учета задержанных, откуда‑то в поле зрения появились и «пэпсы», которые задерживали Сашу, – видимо, собрались рапорт на него сочинять… и тут всех троих отвлек истошный звонок в дверь дежурки.
Сначала ушел помдеж – открывать дверь, наверное. Спустя минуту Саша явственно услышал гортанные голоса с характерным акцентом.
– Саха, тебя вызволять пришли! – догадался он вслух. Действительно, вскоре дверь в клетку открылась, и кавказца увели.
Пацаны немного посмеялись происходящему. Слово за слово – вспомнили драку, Веня потешно рассказал, как нашел длинную железку прямо на дороге и отмахивался ею, как дурак от комаров.
– А то бы тебя заклевали горбатыми носами… – неожиданно пошутил мрачный Негатив, которому шутки вообще были несвойственны.
– Нет, давайте рассудим! – снова вернулся к неразжеванной для него теме Саша. – Нас за драку задержали? А где…
– Объект нашей расовой ненависти, – в тон продолжил Рогов. Это определенно была шутка.
– Да, где? – спросил Саша. – Выходит, что мы сами с собой дрались?
– Веня, хули ты махал железякой посреди дороги? – поинтересовался Рогов, впавший в лирическую иронию. – Ты кого там пугал?
– Она мешала проезду автомашин, и я хотел ее выбросить, – ответил Веня.
Так бы и трепались до утра, но дверь снова заскрежетала сначала замком, а потом несмазанными петлями, и объявившийся помдеж тихо сказал:
– Выходите на хер.
– Отца разбудить? – спросил Негатив, указывая на опойного мужика.
– Какой он тебе отец, этот отморозок.
Мужик не шевельнулся. Улегшись прямо на пол, он спал. Когда все вышли, мужик остался в камере один.
Пацаны нерешительно остановились в холле отдела милиции.
– Я бы сам этих чернозадых гнид бил… – сказал помдеж, открывая дверь на улицу.
– Мы их не били… – сказал Саша, – они сами.
– Да ладно еще, не били, – усмехнулся помдеж, – неожиданно, хоть и с дружелюбной интонацией, повысив голос. – Там у одного пол‑лица как раздавленный помидор… Но заяву они не стали на вас писать. И рапорт тоже на вас не написали. Так что валите, бойцы…
Саше было неприятно от панибратского тона милиционера, от его уверенности в том, что пацаны сами учинили драку. И еще потому было немного гадко, что милиционер решил, будто пацаны с ним заодно – против тех, кого он назвал «чернозадыми». Но они не были заодно…
На улице у отдела стояла машина милиции – с теми самыми «пэпсами», что задержали Сашу. Едва пацаны вышли, в машине погасили свет.
– Бля буду, они деньги там пересчитывают… – сказал Веня.
Потягиваясь, пацаны двинулись по улице. Они решили идти ночевать к Саше.
– А если нас повяжут, Сань? – спросил Негатив.
– А? – переспросил, поеживаясь от озноба, Саша. – Повяжут?… Нас же только что отпустили.
– Я серьезно.
– Не повяжут. Ночевать надо где‑то. А, пацаны?
– Обязательно надо где‑то ночевать, – сказал Рогов.
– И жрать хочется… – сказал Веня.

Глава четвертая

Той зимой они заказали небольшой автобус – мать решила, что отца надо хоронить в деревне. Там, где он родился.
Саша не спорил.
– Как ты думаешь, сынок? – спросила мать совершенно новым тоном. До сих пор рядом с нею был другой человек, чей голос был решающим. И вот он умер, этот человек.
– Проедем как‑нибудь, – ответил Саша, хотя был почти уверен, что проехать не удастся.
Все равно в этом мерзком городе, который всегда был противен Саше, отца хоронить было нельзя.
Вообще немыслимо было сообщить бабушке и дедушке, что отец умер, зная, что они не то что на похороны не смогут добраться, они и на могилу‑то к сыну до самой весны не попадут.
Водителю ничего толком не объяснили – узнай он, куда надо ехать, отказался бы сразу. Но ему сказали: «В область… Дорогу покажем…» Он не переспросил, куда именно – в область. Скромный такой мужик попался, тихого, как поначалу показалось, нрава.
Приходили прощаться отцовы приятели, несколько преподавателей, ученики. Каждого приходившего выразить соболезнование Саше хотелось спустить с лестницы. Какое, к черту, соболезнование, что вы понимаете… Саша сторонился всех, никого не хотел видеть. Случайно услышал, как мать спросила:
– Может быть, кто‑нибудь поедет хоронить? Было тошно, что все молчали. Кто‑то сказал извиняющимся тоном:
– Работа…
– Я поеду, – сказал один человек. Безлетов.

* * *

Он пришел утром на другой день, стоял в прихожей в полушубке и ботинках, не хотел раздеваться. Несколько раз снимал и надевал перчатки.
Саша не поздоровался с ним.
– Алексей, – заметила мать еле живым, выплаканным голосом, – замерзнешь в ботинках.
Тот странно скривился, словно ему было очень неприятно.
– Ничего, – ответил он глухо и сразу вышел. Стоял на улице. Не курил.
Саша смотрел в окно, видел Безлетова, тупо разглядывал его спину.
Мать беспрестанно садилась за кухонный стол и начинала плакать.
– Как же я его привезу? – спрашивала она, – Что мне скажут мать с отцом?… Ты позвонил туда, Саш? Соседям?
– Позвонил.
– Что сказали?
– Сказали, что передадут им. Мать снова заплакала.
Зашел водитель, стоял молча в дверях.
– Поедем, – сказал Саша матери почти раздраженно. – Чего мы ждем?
Они вынесли гроб – Безлетов, Саша, водитель, соседи помогли.
Поставили гроб у дома.
Неподалеку столпились дети, слезшие с дурно скрипящих, зимних качелей.
Смотрели любопытно, притихшие. Саше захотелось их разогнать.
– Давайте грузить уже… – сказал он зло. – Что мы тут…
– Надо же дать людям проститься… – сказала мать.
– Каким еще людям? – выругался Саша. Помимо детей собрались еще несколько соседок – малознакомых, чужих, но покачивающих головами.
– Иди в машину, – сказал он матери. – Давайте, слышите? – обратился он к мужикам, указывая на гроб.
Саша сел к водителю. Безлетов – в салон.
Гроб закрыли.
Саша назвал водителю срединный пункт назначения – «…оттуда еще немного…» – буркнул он неопределенно.
Оборачиваясь, Саша видел, как мать, сидящая в изголовье отца, иногда приподнимает крышку гроба, трогает ледяную голову покойного.
Это было нестерпимо.
Пошел, повалил серый снег. Брызговики работали беспрестанно.
На выезде из города попали в пробку.
Саша высунулся в окно и закурил.
На крышах машин быстро накапливался снег.
Ожидание тяготило.
«Куда ты торопишься… – думал Саша брезгливо, одергивая себя. – Торопишься скорей похоронить отца? И что? Похоронишь – куда побежишь?» Они простояли не менее получаса. Водитель иногда выключал мотор, и тогда кабина начинала быстро промерзать.
– А там, в салоне, наверное, холодно? – спросил Саша. Голос звучал хрипло.
– …Там печка не работает. Да и не надо сейчас там греть, – осторожно сказал водитель, покосившись на Сашу.
«Мать, наверное, замерзла…» – не ответив, подумал Саша.
Он оглянулся и увидел, как она трет ноги. Еще увидел Безлетова, нахохлившегося, смотрящего в окно на недвижные авто.
Саша зажмурился, прикусил губу.
Хотел заставить себя не открывать глаза, когда машина тронется, и не смог.
Расщурился, увидел мягко, нервно ползущие авто. Дорогу неспеша переходил тепло одетый гаишник. Его пропускали, притормаживая.
Затор образовался из‑за аварии: стукнулись два автобуса. У дороги стояли пассажиры. Асфальт был посыпан стеклом.
«Скорой» не видно», – приметил Саша.
Никто не погиб, и даже, видимо, не был ранен. Саша испытал почти жалость, что никого не убило.
Медленно, тягомотно они выбрались из потока машин.
Переключали скорости, разгонялись, и вновь возникало это глупое чувство облегчения – едем‑таки, едем.
«Куда?»
…Зимняя дорога всегда более тосклива, чем летняя.
Они минули городок, всего два светофора, Саша сказал: «Дальше прямо», – и спустя семь минут по обе стороны шоссе открылась равнина.
Вид белого, до горизонта поля, был тягостен. Эта даль и пустота – лишь с линией телеграфных столбов у дороги – засасывала.
– Безлюдье… – шептал Саша тихо. – На безлюдье льды… Снеги и льды…
Иногда поглядывая на часы, Саша замечал, что вот уже час прошел, а он, кажется, так ни о чем и не думал все это время – не было ни единой мысли.
– Скоро, что ли? – спросил водитель, впрочем, вполне добродушно.
– Скоро, – ответил Саша, подумав.
Серыми и сырыми деревянными боками мелькнула последняя вдоль асфальтовой дороги деревня – в девять домов. Саша давно уже сосчитал их количество, наверное, в детстве. Три дома опустели в последние годы, стали заваливаться.
– Дальше по проселочной? – удивился водитель.
Саша кивнул.
– Засесть можем… – посетовал водитель, переключился на вторую скорость. Автобус взревел и начал переваливаться на рытвинах.
Саша обернулся в салон: мать почти испуганно озиралась.
– Отсюда‑то далеко? – снова спросил водитель, когда проезжали еще одну деревню. Только в селении ему удалось переключиться на третью и немного поддать газку.
– Еще одна деревня, а следующая наша будет, – совершенно честно ответил Саша, умолчав, что от «следующей» до «нашей» – двадцать километров по лесу.
– Дороги‑то, слава Богу, санями немного укатаны, – поделился водитель открытием, – они на санях ездят до сих пор. Лошадь, выходит, есть. Я лошадей не видел уже лет тридцать… А еще говорят: плохо живем! – сказал водитель и криво улыбнулся.
«Тебя бы, суку, поселить здесь вместе с лошадью…» – подумал Саша. Они проехали еще одну деревню – здесь им впервые за последние два часа встретился человек, дедуля в тулупе. Он смотрел вслед автобусу удивленно. Даже махнул рукой, когда автобус проехал, – куда, мол, дурни: там некуда.
– Лес, – сказал водитель спустя полчаса, увидев, куда уходит дорога. Будто глазам не поверил.
– Лес, – ответил Саша.
– Нам в лес, что ли? – сказал водитель, уже раздражаясь.
– Нам по дороге, – ответил Саша. Водитель покачал головой, скривившись. Саша сжал скулы.
Автобус ревел. Вокруг стояли отяжелевшие под снегом деревья, иногда с потревоженных веток падал снег. По дороге действительно кто‑то ездил на санях. Ну, может быть, еще на тракторе, недели две назад. С продуктами, пенсией – в деревню…
Но автобусу такой путь был, наверное, не под силу. Тем более что дорога становилась все хуже – на санях, верно, ездили за дровами – и далеко в лес не забирались.
Спустя минуты четыре водитель не выдержал и стал ругаться. Саша сидел равнодушно, понимая, что может убить этого мужика. Разве что мать не хотелось огорчать.
– Кто нас вытягивать будет отсюда? Вы подумали? – водитель рвал рычаги, брал там, где можно, с разгона, и где нельзя тоже. Водить он умел, конечно. – Совсем, что ли, ошалели от горя, блядь…
– Ладно, рули, хватит орать уже… – сказал Саша устало.
– Я без тебя знаю, что делать. Понял? Сейчас высажу вас и… – здесь их тряхануло, автобус ухнул передними колесами в яму и заглох.
Впереди лежал плотной снег. О том, что и дальше под снегом – дорога, можно было догадаться только по одному признаку: на этой петляющей меж елей и бурелома узкой полосе не росло деревьев.
Водитель выпрыгнул на улицу, оставив открытой дверь. Прошел немного вперед по дороге, сразу увяз чуть не по колено, выругался и влез обратно. Завел мотор, включил заднюю скорость. Взвыло, загрохотало, завизжало под колесами.
Они выехали. Водитель поставил на нейтралку, достал сигарету и сказал:
– Я дальше не поеду.
– Ну и хер с тобой, – сказал Саша.
Он вылез, заметил, что снег перестал. Постоял секунду, тупо глядя в лес. Обернулся резко, открыл дверь в салон.
– Вылезай, мам, он дальше не поедет.
– Как же? Сынок… – сказала мать. – Куда мы? А отца?
– Дотащим, тут недалеко.
– Как же, недалеко…
– Дотащим, я сказал.
Сзади к Саше подошел водитель, заглянул через плечо в салон.
– Ну что, в город едем? Я дальше не поеду.
– Мы заплатим, – сказал мать, глядя на водителя почти в ужасе. – Куда же мы с гробом?
– Я говорю, поехали в город. А денег мне не надо. За новый автобус вы мне не заплатите. И ночевать в лесу с вашим покойником я не буду. Ясно? В город едете?
– Что же мы отца катать туда‑сюда будем… – сказала мать.
– Ну, все тогда…
Водитель с лязгом открыл задние дверцы салона – разгружайтесь, мол. И ушел в кабину. Снова закурил там, ругаясь.
Мать заплакала.
– Что ты ревешь? – едва не закричал Саша. – Самое страшное уже случилось! Что теперь рыдать? Волки нас съедят, что ли? Дотащим, никуда не денемся.
– Вы же не донесете вдвоем! – в плаче выкрикнула мать.
– Я тебе говорю: дотащим! Волоком дотащим. Тут недалеко, – еще раз повторил Саша, скорей для Безлетова, – сам он знал, что до деревни еще километров семнадцать.
Саша со скрежетом придвинул гроб к концу салона.
– И у нас еда здесь на поминки… – жалилась мать.
– Возьми, что донесешь, остальное вон оставь этому…
Саша спрыгнул вниз.
– Давайте, я ноги на себя приму… – сказал он уже в остервенении. – А потом… как‑нибудь…
– Стул бы, – сказал Безлетов. – Чтобы верх гроба поставить. Мы не удержим.
– Давайте, нет стула, – торопил Саша.
Он потянул гроб на себя, с каждым мгновеньем ему становилось все тяжелее, он отступал назад, по снегу, чувствуя непомерную тяжесть и саднящую боль в мышцах рук.
– Быстрей же! – выдавил он.
Безлетов спрыгнул, и мать неловко спустилась, некрасиво, по‑бабьи.
Они взялись за верх гроба, вытаскивая его, но мать не выдержала и, охнув, уронила свой край. Саша и Безлетов тоже, естественно, не удержали. Гроб упал набок.
Незабитая крышка вскрылась, отец, уже ледяной, едва не выпал в снег. Гроб был тесным – это помогло тому, что покойный удержался во гробе. Но в то малое мгновенье, когда гроб стоял на боку, картина была страшна – мертвый профиль отца, выпавшая в снег иконка с груди, недвижимые, белые руки, открывшиеся под покрывалом…
Саша и Безлетов быстро поставили гроб ровно и накрыли крышкой.
Мать стояла ошарашенная.
– Мам, не на ноги упал? – спросил Саша, пристраивая крышку поровнее.
Она покачала головой: нет. Постояли немного.
– Надо с дороги убрать. Чтоб он отъехал, – сказал Саша.
Они сдвинули гроб на обочину – он утонул в снегу. Мать сходила за сумкой.
Саша подождал десять секунд и пнул ногой по автобусу:
– Давай, вали отсюда на хер! – закричал он.
Водитель дал по газам, и автобус попер задом, забросав снегом из‑под заднего колеса крышку гроба. Саша присел на корточки и стал протирать крышку рукавом.
– Он так и будет… задом ехать? – спросил Безлетов, глядя вслед автобусу.
Было видно, как водитель вертит головой, пытаясь при помощи зеркал заднего вида не ошибиться, не вылезть на обочину.
Автобус остановился, водитель вышел.
Он побродил вокруг автобуса, заглянул в салон, забрался туда, спустя минуту жахнул дверью, появился с длинной, собранной в круг, веревкой в руке. Показал ее издалека стоящим у гроба – вот вам, держите, и бросил веревку на дорогу.
Сел в кабину, и автобус снова двинулся.
– И на том спасибо, – сказал Саша. – А то уж я и не знал на чем волочить.
Саша шел к лежащей в снегу веревке. Автобус, рыча и сипло отхаркиваясь, двигался задом – словно пятясь от Саши.
…Они обвязали веревкой гроб.
– Вот так, – выдохнул Саша, неустанно косясь на ботинки Безлетова, наверное, уже насквозь сырые. Сам он был в высоких теплых сапогах.
– Саш, может, нам в деревню сходить? Которую вот проехали недавно. Трактор попросить. Или сани? – спрашивала мать неустанно.
– «Недавно проехали…» – без злобы передразнил Саша. – Туда идти часа два. И нет там никакого трактора.
– А сани?
– А что сани? Они, наверняка, не поедут никуда. Четыре часа прохожу только… Отстань, мам… – оборвал Саша. – Все, повезли. Помогай, пап. Они взяли с Безлетовым по концу веревки и потянули.
Сразу далось тяжело, но еще был заряд остервененья и запас сил. Утопая в снегу, чертыхаясь, рыча, тащили недолго. Сразу взмокли.
Мать шла позади. Саша не оборачивался.
– Блядь! – выругался Саша, остановившись вскоре.
– Саш, ну не ругайся… Что ты ругаешься все время… – попросила мать устало. – Тяжело?
– Какие‑нибудь лыжи бы… – сказал Саша и снова посмотрел на Безлетова.
– Или санки… – добавил Саша, отчего‑то зло вперясь в своего напарника.
«Чего ты не взял с собой санки, Безлетов? – внутренне хамил Саша. – Разве ты не любишь зимой на санках в деревне… кататься… Пришел бы сегодня с утра к нам домой с санками. Сказал бы: «Заодно покатаюсь там у вас… Горка‑то есть там?» Сейчас бы пригодились очень твои саночки…»
– Давай еще, – сказал Безлетов. – Сейчас в горку тяжело. Там вон вниз дорога идет. Будет легче.
– Будет легче, – повторил Саша без смысла. Вновь потащили.
Наезжали на колдобины, останавливались, приподнимали гроб, выползали. Еще наезжали на поломанные сучья. Вырывали их из‑под гроба со скрежетом, отбрасывали зло в кусты.
С горки действительно было чуть легче. Несколько секунд гроб катился сам. Но потом резко поехал в бок – чертыхнувшись, Саша бросился выправлять, упал в снег, ухватился за боковину гроба, удержал. Лежал, обняв обитое тканью дерево.
Мать неожиданно громко заплакала.
– Что же мы делаем, господи… – причитала.
– Давай потихоньку… – сказал Безлетов тихо, не обращая внимания на плач.
Выправили гроб. Спустили его с горки, придерживаемый Сашой сзади.
– Может, легче узким концом вперед? – спросил Безлетов.
– Не знаю… – сказал Саша. – Будем перевязывать наново?
– Ладно, так пошли.
Саша снял шапку, засунул в карман. Она выпала вскоре.
– Санечка, – почти взмолилась мать. – Одень ты шапку. Простынешь же, Сань!
Саша не отозвался. Еще и расстегнулся.
Начало темнеть.
Мать иногда просила уступить ей место – хотела подменить кого‑то из мужчин. Ей не отвечали.
Медленно шли, тяжело дыша. Все медленнее шли и все тяжелей дышали. Сплевывали длинно.
Порой менялись местами – когда уставало «тягловое» плечо.
Перевернули‑таки гроб малым концом вперед – но так он зарывался быстрее. Пришлось опять перевязывать веревку.
Вновь полетел мягко тихий снег. Предночным холодом начало прижигать щеки и лоб. Уши онемели, ледяные.
Длинные ветви деревьев, вытянутые над дорогой, видные издалека, раскачивались дурнотно. Хотелось прихватить их зубами.
Стало как‑то тошно и мерзло, словно кто‑то холодным, ржавым ртом дышал на внутренности.
– Мам, брось шапку! – попросил Саша.
Она брела позади, тихая. Встрепенулась, бросила. Деревья стали чернеть.
«Хорошо мы тут смотримся, наверное, посреди леса… С гробом…» – подумал Саша.
– Настоящие русские похороны… – неожиданно сказал Безлетов почти о том же, что прибрело в голову Саше, – …русские проводы… – поправил Безлетов последнее слово, тяжело дыша.
Они молчали почти всю дорогу, иногда Саша забывал даже, что он рядом, этот человек. Да и сил не было говорить.
Пока светлело небо, Саша пытался угадать те места, которые с детства остались памятны. Зимой сложно распознать летние полянки и стояночки, но иногда получалось. Ничего особенного – там вот, кажется… да, там, однажды остановились – ехали с дядей Колей на его машине, и мама, молодая, с отличной улыбкой и очень счастливыми глазами пошла в лес и сразу вернулась с грибами – она находила их легко, только очень боялась ужей… Мужики в это время курили.
«Ай да Галенька, – сказал дядя Коля. – Хозяюшка какова?» – И оглядел мать всю как‑то особенно.
Только сейчас Саша понял, что дядька влюблен был в маму. Что‑то еще вспомнилось сразу, какая‑то сценка на пляже… Забыл. Саше было тогда лет шесть.
А вот где‑то здесь… они откуда‑то шли… «Почему шли, не помню…» Саша устал тогда. Отец нес его на шее. Посадил и нес. Саше нравилось, что – высоко. Но веток было не достать, потому что отец шел посередь дороги. «Почему мы все‑таки шли пешком? И скоро ли мы пришли? Не помню ни черта…» И Саша снова брел с пустой головой, иногда пытаясь дыханьем согреть руки, которые были и жаркими, и замерзающими одновременно. Не помогало.
Стемнело, и вообще стало не за что зацепиться мыслью.
Иногда Безлетов начинал резко, почти визгливо кашлять.
– Рбята, может, съесть чего хотите? – спросила мать.
«Мать этот кашель спугнул с ее тоски черной…» – догадался Саша.
– Не надо, – ответил он на вопрос.
– Нет, надо, – сказал слабо Безлетов. – Не могу больше, – выдохнул он.
Мать неловко засуетилась с сумкой, не зная, куда ее поставить.
– Ставь на гроб, ладно, – сказал Саша. – Не обидится отец.
Саша присел у гроба и стал пускать слюну.
«Сейчас вырвет…» – подумал он отстраненно. Встал.
Руки мелко дрожали. Слезы на глазах стали намерзать.
Саша прикурил и увидел при свете зажигалки, что Безлетов бледен.
«А если у него сердчеко шалит?…» Мать тоже приметила.
– Алексей Константинович! Может, вам таблетку? Безлетов слабо замотал головой.
Мать дала ему какой‑то бутерброд, он стал вяло жевать.
– Чай остыл, наверное… – мать достала термос.
– Холодный, да, – подтвердила она, плеснув себе. – Будете? – спросила у Безлетова.
– Может, у тебя что погорячей есть? – спросил Саша, с отвращением затягиваясь сигаретой.
– Остыл же, говорю… – не поняла поначалу мать. – А, есть, кажется. Да… Водка. Водку будете?
– Будем‑будем… – сказал Саша хмуро и забрал бутылку. – Дай нож.
Легко стукнул о гроб открытой бутылкой, чокаясь. Выпил прямо из горла. Налил Безлетову в стакан. Тот отпил половину, закашлялся. Остатки выплеснул.
Стало еще тошнее и холодней.
Взялись за холодную веревку, как неживые.
«Тяжело как, господи…» – неожиданно признался себе Саша и чуть не заплакал.
Ползли, как дурные, еще, наверное, минуть семь, и снова стали.
– Сил нет… – сказал Саша вслух. Оглянулся и понял, что они ушли метров на тридцать, не больше, от того места, где только что пили водку.
– Мы замерзнем здесь… – сказал Безлетов тихо. – Надо в деревню идти.
– А то околеем, – повторил он и смолк, сипло дыша. В горле его клекотало, но даже раскашляться сил у него уже не оставалось.
– Надо бы костер развести, – прошептал Саша. Его потряхивало совсем нехорошо. Он присел, взял в ладонь снега, поднес к губам, но не решился положить белое, хрусткое и холодное в рот.
Мать дрожала. Она присела на гроб, опустила голову.
– Мам, с сердцем плохо? – спросил Саша. Она остановила его рукой. Посидела минутку.
– Саш, достань… – она не договорила. Раскрыла рот, дышала часто.
– Мам? – снова осторожно спросил Саша.
Она молчала еще минуту. Сын стоял рядом, ненавидя себя, снег, синь, сумрак.
Но по дыханью матери Саша почувствовал, что ей стало на малую толику легче.
– Положите сейчас меня вместе с отцом… – сказала она ожившим немного голосом.
Слабыми руками поворошив сумку, достала таблетку, кинула в рот, зацепила снега, закусила, сглотнула тяжело.
Никто уже не мог разговаривать.
Все уселись на гроб и сидели спина к спине. Мать – недвижно, Саша – потряхивая головой. Безлетова сильно трясло.
На небе появилось несколько звезд, совсем крохотных.
Саша неожиданно понял выражение «колючие звезды». Откуда‑то выбрело это понимание, но разжевать его, изъяснить внутри себя Саша не смог, ни воли не хватило, ни желания.
Холод последние силы подъедал. Захотелось спать… свернуться калачиком на гробе…
Безлетов сполз с гроба, встал на четвереньки. Его вырвало. Он долго отплевывался.
Мать тихо завыла.
– Давайте сдохнем все здесь, – сказал Саша. Безлетов долго стоял на четвереньках, покачиваясь, потом сел прямо на снег.
Саша достал зажигалку, посветил часы. Два часа ночи. Они шли больше десяти часов. Кто бы мог подумать…
Ну ладно, не шли. Последние часа полтора вот на этих ста метрах провели, ковыряясь в снегу…
– Кто в деревню пойдет? – спросил Саша.
– Ты, Сань, – сказала мать. – Мы тут костер попробуем развести. Или лучше вместе идите. Я посторожу.
– А то украдут… – прошептал Саша.
Оставить мать он не мог. Не идти не мог. Отправить одного Безлетова тоже не мог.
«Как все глупо, Господи!» – хотелось заорать.
«Я все перепутал. Все перепутал. А где? В каком месте я ошибся?»
– Саш…
– Чего, мам? Я пойду сейчас.
– Тихо!
Мать прислушивалась.
Безлетов поднялся, стоял, раскачиваясь и глядя куда‑то в темноту.
Спустя минуту стал слышен нестройный, пугливый топот, шум полозьев и хрусткий, наглый мат здорового, крепкого мужика, погоняющего лошадь.
– Это Хомут… – сказал Саша, узнав по голосу соседа, живущего через дом от бабушки с дедушкой.
– Эй, мы здесь! – неожиданно для себя заорал Саша, хотя они стояли на дороге.
– Тпрру! – конь стал в нескольких метрах от них. Хомут вылез из саней, подошел ближе.
– Санек, ты, что ли? – спросил он голосом, в котором слышались крепко замешанные и ненаигранные суровость и почти веселость. Но и за суровостью, и за веселостью едва различимой жесткой нитью чувствовалась смертная тоска. Нить была жестка и крепка настолько, что ей и удавить можно было и удавиться.
– И Галя тут, Галенька, – признал Хомут, пожал руку Безлетову.
– Ну что, Васята, не замерзла спина? – Хомут присел рядом с гробом и похлопал по крышке. – Сейчас домой поедем.
Он ничего не спрашивал, не суетился, подогнал сани, ловко правя, развернул. Конь перетаптывался, нюхал снег, косился на гроб, крутил головой. Хомут велел мужикам (он их так назвал, околевших вконец – «мужики», что Сашке отчего‑то прибавило сил) взяться за узкий конец гроба, сам подхватил тяжелый, хэкнул, и гроб улегся на сено.
– Н‑но! – негромко велел Хомут. – Придержи, – попросил Безлетова, указав на гроб. – А то потеряем кого.
Тут только и спросил у Сани:
– Давно вы тут стынете?
– Давно. Водитель уехал в город. Дальше не поехал.
– Ну, еще бы… – ответил Хомут и рассказал, чуть помолчав. – А я проснулся и думаю: надо в лес ехать. Бабка‑то надысь мне говорила: привезут. А сегодня пришла вечером, вся черная, говорит: знать, передумали. «Решила, – говорит, – Галя поближе к себе положить. Чтоб родители одни тут в сиротстве сгинули». Я сразу подумал: что‑то не так, бабка. А ночью меня как толкнули. Фуфайку набросил, запряг и поехал было. Моя проснулась, зашумела, крикунья‑то, давай меня раздевать, коня распрягать, а я говорю: «Вася там замерз. Поеду». Влепил ей разок. Она говорит: «К бабе собрался». А то я к бабе не найду времени съездить… Сейчас, Вася, мы уже дома.
Саша лежал в санях на боку, как в детстве, и сани летели легко и мягко, и конь торопился домой, чувствуя деревню.
Глядя на Хомута, Саша приметил, что и вправду – фуфайку он на голое тело набросил – пока гроб укладывали, она расстегнулась, и голая грудь виднелась. Ветер вылетал порой навстречу саням, злой, хваткий, но вскоре исчезал в лесу ни с чем. Все ему нипочем было, Хомуту. Правил, стоя на коленях, легко и сурово.
У стариков оконца горели. Бабушка на пороге встречала. Дверь открыла. Спросила у Хомута:
– Что, Вася позвал? Он завсегда тебя на всякую дурость подбивал. Сегодня первый раз для дела ты ему понадобился, сыночку‑то…
Мать зарыдала. Бабушка запричитала голосом высоким, пронзительным и горьким, как черная земля.
Дед вышел, высокий, в рубахе с расстегнутыми рукавами.
– Приехали, Санькя? Ну, заходите.

Глава пятая

В очнувшемся мозгу проявилась похмельная, проверенная годами, максима: сон алкоголика крепок, но краток. Крепок. Но краток.
Саша открыл левый глаз. Да, на улице было еще темно.
«Бес‑сон‑ни‑ца…» – шепотом, по слогам произнес Саша.
Он проснулся на своей кровати.
На полу были расстелены два матраца. На матрацах, укрытые пледом, лежали Веня и Лешка. Их лиц Саша не разглядел.
«А Негатив? Где он? Он, кажется, ушел домой… Да‑да, ушел…»
Саша отвернулся к стене, накрылся одеялом с головой. Вставать не хотелось. Но и уснуть не было возможности.
Глаза под закрытыми веками чувствовали себя неуютно. Им хотелось открыться и смотреть.
Саша выпростал голову из‑под одеяла и увидел расплывшиеся в полутьме, пожелтевшие от частых касаний обои. Рисунок их был почти неразличим.
Думать о предстоящем сегодня не было никакого желания.
Вспоминать о произошедшем вчера тоже не хотелось.
Саша вспомнил себя – пьяным, громким – поморщился брезгливо.
«Какой я?» – неожиданно подумал Саша.
Кто и какой? Дурной? Добрый? Надежный? Безнадежный?
Не было такого зеркальца, чтобы разглядеть свое отражение. Словно на это зеркальце наступили сапогом, раздавили его. И, силясь рассмотреть себя в осколках, можно было увидеть лишь непонятные черты, из которых не составить лица.
Саша никогда не мучался самокопанием.
Редко из‑за чего переживал глубоко и болезненно. Только из‑за того, что стоило переживаний. Отец, да.
Не совершил за свою жизнь ни одной откровенной подлости. И не откровенной тоже…
Не пережил ни одного унижения, кроме дурацких пацанских, когда старшеклассники отнимали деньги.
Ползая на четвереньках по плацу, в составе поднятой за очередную дурость роты, под надзором, кажется, пьяного офицера, Саша испытывал скорей равнодушие. Это была игра, с очень серьезными правилами. Он сразу их принял. В армии ему было почти легко. Хотя можно было туда и не ходить.
Всегда были друзья. Всегда были девушки. Если подруга уходила, откуда‑то появлялась новая. Каждый раз случайно. Саша их не искал. Хотя он не был красив, нет.
Саша перебирал себя, тасовал осколки зеркала. Удивиться или огорчиться было почти нечему. Нет, просто нечему.
С тех пор как повзрослел, к армейскому возрасту – все стало очевидным. Неразрешимых вопросов больше не возникало. Бог есть. Без отца плохо. Мать добра и дорога. Родина одна.
«Волга впадает в Каспийское море…» – пошутил над собой Саша и не усмехнулся внутренне. Да, впадает.
Любой его поступок вызывали очевидные предпосылки.
Было лишь удивительно, почему другие не ведут себя таким же образом. К «союзникам» Саша пришел легко, потому что все остальное к тому времени потеряло значимость.
«Работать надо…» – говорили ему иногда брезгливо. «Я работаю…» – отвечал Саша. Он действительно работал – иногда грузил, иногда разгружал… однажды на заводе… охранял, подметал. Все на совесть. Но разве в этом было дело?
Он уже не хотел с кем‑либо спорить, потому что это не имело смысла. Спорил лишь тогда, когда желал услышать новую, иную аргументацию. Но всякая аргументация каждый раз была никуда не годна.
Гадкое, нечестное и неумное государство, умерщвляющее слабых, давшее свободу подлым и пошлым, – отчего было терпеть его? К чему было жить в нем, ежеминутно предающим самое себя и каждого своего гражданина?
Саша до сих пор не злился, не испытывал злобы, просто делал то, что считал нужным.
О достижении власти никогда не думал всерьез, власть его не интересовала, он не знал, что с ней делать. К деньгам относился просто. Тратил их, если были.
И все‑таки: какой? Какой он – Саша? Чего‑то всегда не доставало в лице, в отражении.
«Хочу пить», – неожиданно оборвал себя Саша.
«Вчера ты здорово попил из лужи, святоша…» – иронично подсказал голос.
Саша отмахнулся и тихо встал.
– Я не знаю, куда именно ты идешь, но я хотел бы чаю, – сказал Рогов.
– Доброе утро, Леш, – сказал Саша.
– Что собираешься делать? – спросил Рогов на кухне. Чай дымился: Лешка заварил в двух бокалах, черного, густо. Саша вышел из ванной с полотенцем на плече.
– А вы?
– Мы поедем дальше. По Руси, – криво усмехнулся Рогов. – У вас тут могут подловить. Как я вчера понял, вас тут хорошо пасут. Надеюсь, что не везде так.
– А я поеду в столицу, неожиданно решил Саша.
– А зачем?
– Узнаю, как там. Что тут торчать, ничего не зная толком. И вообще, там потеряться легче.
Саша сам обрадовался своей неожиданной мысли и засобирался быстрее – не хотелось встечаться с матерью, объяснять ей что‑то.
Честно сказал об этом Рогову, и тот поддержал:
– Правильно, поехали скорей. В электричках доспим.
Подняли Веню, глотнули чаю, покурили, Саша наварил им сосисок – с собой, и грянули на вокзал.
Дремали в маршрутке, лбом о стекло, на выбоинах вскрывая кислые, заспанные и раздраженные глаза – едем, бля, едем… когда ж приедем…
– Это мы тут вчера барагозили? – подивился Веня на вокзале. – Не узнаю что‑то.
В подземном переходе, обнявшись, расстались – почти молча, лишь Веня сонную улыбку кривил. И поехали в разные стороны.

* * *

…Саша, и правда, отоспался в электричках. Честно покупал себе билеты – не приходилось бегать от контроля. Один раз разбудили и ушли. Сидел в углу, спал сидя, крепко, легко – молодым костям все равно, где их бросят. Как насыпали, так и надо.
Правда, к концу многочасового пути легкий тремор начинался во всех внутренностях. Вообще последний час перед Москвой всегда утомлял. Особенно если без сигарет.
Но сигареты были. Перетерпел.
«Вылезай, прехали!» – сказал себе и вылез. Потягивался довольно.
Столица сутолочная, суетливая. Переполненная людьми, которые задевают плечами неустанно и при этом не видят тебя вовсе.
Если тебе негде приткнуться, – столица насильница. Бродишь весь день, и не замечаешь, как она берет тебя, уставшего, равнодушного, как жадная баба в громадную, одеялами заваленную кровать, крутит, выворачивает наизнанку, и потом оказываешься один, с пустой головой черт знает где, посередь бесконечного города, бестолковый и злой. И бабе этой, как выясняется, был не нужен. «Что она делала со мной?»
В столице хорошо лишь в первые минуты, когда выходишь из поезда или выпрыгиваешь из электрички, а в кармане лежат лишние рубли. Покупаешь на них какую‑нибудь непропеченную дрянь, с липкой сарделькой, бутылку пива, стоишь у стойки вокзала, как всякий провинциал в ожидании чего‑то… Один в большом городе, юн. Хорошо.
В метро, к налетающим и стремительно исчезающим поездам, спускаешься пешком, не толкаешься в смурной толпе у эскалатора – идешь один по недвижущейся лестнице. Так всегда можно отличить жителя столицы от приезжего. Столичные люди ни за что пешком не пойдут. А нам все равно, мы дикие.
В метро обитают красивые девушки, на них можно смотреть. Они почти всегда равнодушны и не располагают к знакомству. Они чувствуют взгляд и не подают вида. Впрочем, иногда отворачиваются раздраженно. А что такого? Ну, смотрю.
И в этот раз ему встретилась та, на которую захотелось немножко посмотреть. Сидела напротив, мягко и чуть заметно улыбаясь чему‑то, и влажные, белые зубы ее и яркий рот возбуждали. Она иногда близоруко щурила глаза, отметил Саша, поэтому любоваться ею можно было безнаказанно. Но это сразу показалось постыдным – словно подглядываешь. Она же не знает, что на нее смотрят. И Саша отвернулся.
Он вышел из метро непонятно отчего счастливый и направился к бункеру. Так «союзники» называли штаб партии. На самом деле это был обычный подвал, случайно доставшийся Костенко.
Из подвала их несколько раз безрезультатно пытались выжить. Неожиданно налетала милиция, которая, по всей видимости, собиралась в ходе «осмотра помещения» подбросить, например, в туалет бункера три килограмма «дури» и на этом основании закрыть «наркопритон».
Но милицию никто не пускал. «Союзники» укрепили двери и окна и, едва появлялись машины с мигалками, вызывали средства массовой информации, все подряд. Те наезжали быстро и активно раздражали людей в форме, спрашивая у них, что происходит. Краснолицые полковники отругивались и уезжали ни с чем. Штурмовать бункер под телекамерами редких российских и назойливых зарубежных журналистов явно не входило в их планы. Необходимо было найти какую‑нибудь законную причину, чтобы выгнать «союзников» на улицу, но неповоротливая государственная машина никак не могла эту причину придумать.
После погрома в Москве к бункеру пригнали спецназ, дверь вырезали автогеном, в помещении устроили погром, всю технику поломали и потоптали, тех, кто в бункере находился, попинали и повязали. Потом отпустили.
Что было дальше, Саша не знал. Вроде бы бункер опечатали. А вроде и нет. Рассказывали, что «большие друзья» Костенко – а у него были большие друзья – уговорили кого‑то в верхах помещение «союзничкам» оставить.
Саша шел по длинной улице по направлению к бункеру и увидел сидящую на лавочке Яну. Она курила и задумчиво смотрела на пустую лавочку напротив.
Саша остановился и несколько мгновений стоял, не решаясь подойти, – пересечь этот взгляд или сесть рядом, спугнув тихий, а может быть, грустный настрой Яны.
Но она сама случайно скользнула взглядом по Саше, стоящем поодаль, и легко тряхнула головой, будто сбрасывая морок, и улыбнулась. Даже чуть нежнее, чем того следовало бы ожидать, – они ведь были едва знакомы, раза два разговаривали.
– Сашка! – сказала Яна приветливо. Ей явно было радостно увидеть его.
И у Саши сладко екнуло внутри от тихого предчувствия, которое почти никогда его не обманывало.
Он присел рядом, улыбаясь, и сразу закурил – так было куда легче разговаривать. И молчать тоже. Спросил о бункере.
Бункер «союзникам» оставили, рассказала Яна, но возле постоянно крутились опера, две машины дежурили с утра до вечера. «Союзников», то одного, то другого, забирали во дворах, по глупым поводам, скажем, для установки личности. Увозили, некоторых били, пытались, что называется, закошмарить, заставить стучать.
– Четвертый день беспредел, – сказала Яна зло. Саша смотрел на ее тонкие руки, на то, как она держит сигарету, и ее пальцы… они были изящны и тонки. Яна глубоко затягивалась, говорила негромко, у нее был грудной, ясный голос, и еще она очень хорошо смеялась иногда – например, если Саша вполне бестолково шутил.
Они вспомнили прорыв, погром, и как было весело, и как шумно. Саша рассказал, как они бегали по дворам. Получилось очень смешно. Яна смеялась.
– А тебя ведь поймали! – неожиданно вспомнил Саша.
– Меня отпустили, – сказала Яна странным тоном, и Саша запнулся на вопросе о том, как и кто отпустил – по ее тону вдруг стало ясно, что ни о чем спрашивать не стоит. Она даже закурила нервно.
Саша замолчал, удивленный, не зная, что сказать, но Яна, затянувшись и быстро выдохнув дым, сама перевела разговор на другое.
– Тебе что‑нибудь надо в бункере? – спросила она вскоре.
– Нет, – уверенно ответил Саша, ведомый своим предчувствием. Они встали и пошли к набережной, что была неподалеку. Саша купил алкоголя в банках, они пили его и понемногу снова хорошо развеселились.
Саша говорил всякую ересь о машинах, которые едут мимо, о прохожих, которые идут мимо, о детях, велосипедистах, собаках – во всем находилось что‑то забавное.
Самыми забавными были дети. Саша любил смотреть на малышей. Иногда пугал мам, привставая на цыпочки и заглядывая в коляску – может, мамы думали, что он сглазит, этот странный тип. А он шел и улыбался.
– Смотри, какой зверек, – сказал Саша о малыше лет полутора, топающем с мамой, держа в малой лапке ее палец. Совершенно еще бессмысленный, изъясняющийся по большей части звуками малыш.
– Нет, это – зверок! – сказала Яна, улыбаясь, с ударением на «о», – а зверек – это когда лет пять‑шесть, острые зубки, быстрый взгляд, чумазый и уже умеет хитрить и даже немножко подличать.
– Да‑да, – согласился Саша, – а это зверок. Зверочек, лапа.
Вода в реке была грязной, и они бросали в нее «бычки» сигарет. Кто дальше забросит щелчком пальца. У Яны не получалось, и она улыбалась, а иногда даже хохотала негромко и заразительно.
Становилось все темнее, и от реки повеяло неприятным сквозняком.
– Ты где ночуешь? – спросила Яна, толкнув пустую баночку из‑под спиртного носком черного сапожка. Баночка покатилась, слабо позвякивая тонкой оболочкой.
– В бункере, наверное. Где же.
– А я домой поеду. Мы с подругой квартиру снимаем.
– Она не из «союзников»?
– Нет, – сказала Яна и отчего‑то снова засмеялась.
– Проводишь меня? А потом вернешься… – Яна серьезно посмотрела на Сашу, на какую‑то долю мгновения дольше, чем нужно. В лице ее было не ожидание ответа на вопрос, но попытка принять решение или утвердиться в том, что уже решено.
– Конечно, – ответил Саша, не раздумывая и глядя Яне в глаза.
Он вообще в такие минуты не пытался определиться, задуматься, просчитать что‑то – и делал то, что было естественным, что получалось само собой в силу простых и ясных побуждений.
Возле метро их настиг дождь, и они прибавили шагу. Уже у спуска в переход дождь пошел сильнее, и получилось так, что они несколько секунд не могли пройти сквозь сутолоку людей, тоже спешащих в метро от дождя. И здесь совершенно естественно Саша впервые дотронулся рукой до Яны, до ее тонкой спины – верней, до короткой джинсовой куртки, помогая Яне выбрать самый удобный путь, чтобы спрятаться от дождя быстрее, обойти неторопливых или нерасторопных мужчин и женщин, сворачивающих невесть откуда взявшиеся у них зонты или просто двигающихся нерешительно, медленно.
И Яна пошла туда, куда направила ее Сашина рука, пошла первой – потому что идти рядом в такой толпе было невозможно. Саша едва касался ее, но не хотел отпускать руки, хотя нужды в этом уже не было.
Яну понемногу относило от него, ее будто засасывало в водоворот, и оставалось совсем немного, чтобы ее тонкая фигурка, темные, недлинные волосы, изящная шея затерялись бы среди иных, ненужных спин, рук, голов. Она обернулась, и глаза ее были теплы, в них читалось обещание, что все будет хорошо, потому что уже сейчас все хорошо – «как минимум, мы спрятались от дождя», – а после, не глядя на Сашу, Яна протянула ему руку, чтобы он зацепился за нее, не потерялся, и он легко взял ее холодные, тонкие, но крепкие пальцы, сжал их.
Спустя минуту они шли рядом, рука в руку.
– У меня есть… – сказала Яна, когда Саша двинулся было к очереди за проездными.
Они прошли сквозь турникеты. Саша вернул Яне проездную карточку, она посмотрела количество поездок и сказала, улыбаясь:
– Все кончилось.
Повертела карточку в гибких пальцах, глядя на Сашу, – они уже ехали на эскалаторе, – неожиданно вытянула руку вбок, не спуская с Саши глаз, и выронила карточку на плоскость между эскалаторами. Карточка покатилась поначалу резво, но скоро они ее нагнали, застопорившуюся.
В вагоне Саша спокойно положил легкую руку на гибкие плечи Яны, и они говорили уже о чем‑то серьезном. Потому что – уже можно было говорить о серьезном. Он рассказывал о себе – Яна спросила. Но так как о себе Саше было не интересно, он сразу убрел в иные темы и говорил о времени, в которое жил и которое видел своими глазами.
Время было дурным, неправедным, нечестным – в этом Саша никогда не сомневался, и в этом не сомневалась Яна, поэтому говорить было просто. Когда они вышли из метро, дождь уже кончился, но стало совсем темно. Это была последняя остановка какой‑то длинной ветки метро, почти уже глушь. Они бодро шли, перебрасываясь шутками, как маленьким мячом, легко ловя его. Лавировали между лужами, и Яна весело злилась, что много воды. У самой большой лужи Саша взял остановившуюся в нерешительности Яну на руки и перенес.
– Ты что? – сказала она тихо, но внятно; прядь ее коснулась Сашиной щеки, и он вдруг понял, что Яна стесняется, и еще понял – что выиграл, что все и дальше будет, как хочется, потому что сейчас он сильней.
«Или ей захотелось, чтобы я был сильней, а мне не сложно…»
В маленьком магазине с окошком на улицу он купил шампанское и маленький тортик.
Они взбежали на третий этаж, Яна открыла дверь и сказала внезапно охладевшим голосом:
– Заходи. Тут бардак, не обессудь.
Она скинула сапожки, войдя в комнату, упала спиной на неразложенный диван. Щелкнула дистанционкой, включила телевизор.
– Располагайся, – сказала Саше, не глядя на него. Конечно же, все это ему не очень понравилось.
– Я немного посижу и потом приготовлю что‑нибудь. Ты, наверное, голодный. Юльки сегодня не будет, я тебе на полу постелю, оставайся. Яна проговорила и это отстраненным голосом, словно они не смеялись только что на улице.
Саша смолчал. Уселся на кресло в углу комнаты, иногда исподлобья глядя на Яну, гоняющую телевизионные каналы, каждый из которых напоминал внезапно разорвавшийся целлофановый пакет с мусором – жжик, и посыпалось прямо на тебя что‑то обильное, разноцветное и несвежее.
Яна молчала.
Саша приметил на маленьком столике книгу Костенко и листал ее, хотя знал почти наизусть все, написанное вождем «союзников».
Чтобы создавшаяся тишина не казалась столь уж тягостной и все увеличивающийся разрыв между тем, что было совсем недавно, не превратился в пропасть, Саша спросил:
– Устала?
Но сам вопрос этот изначально содержал чуть более высокую степень интимности, чем того, по всей видимости, желалось Яне, и посему она ответила без эмоций:
– Нормально.
Саша улыбнулся.
«Ну, лягу спать на полу… – подумал он спокойно, безо всякого раздражения. – Ну, не угадал», – сказал необиженно, хотя внутри где‑то тикало наглой жилкой, что – нет, нет, угадал.
Спустя десять минут Яна, не глядя на Сашу, прошла на кухню и вскоре спросила оттуда:
– Будешь гречневую кашу? С чем‑то, напоминающим мясо?
«Хоть шутить начала», – лирически отметил Саша. Встал и прошел на кухню вслед за Яной.
Она грустно смотрела в маленькую, стоящую на огне сковороду, на которой, потрескивая, разогревалась гречка с темной подливкой. Кухонный стол был покрыт выцветшей, порезанной кое‑где клеенкой, в раковине стояло несколько чашек, занавески на окне не было, на подоконнике располагалась литровая банка с водой.
Саша сел за стол и посмотрел на Яну: склоненная голова, темная прядь, анфас.
«И ведь чувствует взгляд…»
Она действительно повернулась к нему. И даже слабо улыбнулась.
– Сейчас поедим, – сказала.
– Мы все‑таки выпьем шампанского. Просто так, безо всякого смысла, – сказал Саша.
Он сходил за бутылкой, оставленной в прихожей возле стойки с обувью. Всполоснул две чашки, не спеша, беззвучно открыл шампанское, тихо разлил. Подал Яне чашку и, не чокаясь, отпил сам, из своей.
Яна несколько секунд смотрела, как пузырится напиток, и тоже пригубила, стоя у плиты.
– Шампанское с гречневой кашей, – сказала, наконец.
– Прекрасно, – ответил Саша.
Она поставила на стол две тарелки с едой. Села к столу, спиной к окну. Нарезала подсохшую горбушку ржаного хлеба тоненькими ломтиками. Предложила угощаться и сразу начала есть сама, глядя в тарелку.
От Яны не исходило чувства отчуждения, нет, – Саша вдруг это явственно понял, но она словно впала в тихую, не отягощенную присутствием Саши хандру.
Оттого молчание сменило тональность, и даже стало уместным, хоть и нарушалось невнятным бубненьем телевизора за стеной и слабым, еле различимым стрекотаньем шампанского, вновь разлитого – себе, и долитого – Яне Сашей.
Он поковырялся немного в каше – но аппетита не было. Зато выпил. И Яна неожиданно жадно выпила. И еще попросила.
Саша встал, посмотрел в окно. Там было смурно и неприветливо.
Банка с водой стояла на окне.
Яна, сидящая спиной к Саше, допив шампанское, поставила пустую чашку на стол и отодвинула пустую тарелку от себя.
Саша видел это, глядя Яне в затылок.
Он держал в руке банку с водой, мгновенье назад взятую с подоконника с целью подкрепить наглядно глупый вопрос: «А зачем вот эта банка здесь стоит?» но неожиданно для себя он сделал полшага к Яне и вылил воду из банки ей на голову.
Наверное, это был глупый поступок. Но она встала со стула, улыбаясь на несколько ватт ярче, чем минуту назад и держа чуть подрагивающие, словно от смеха, ладошки под прядями волос, с которых стекала вода.
– Поганец такой, – с улыбкой говорила Яна. – Ах, поганец…
Она ушла в комнату. Вернулась оттуда с полотенцем на голове и все еще улыбаясь.
– Я в ванную пойду, понял? – сказала весело.
Саша попытался придумать шутку или хотя бы шутливую реакцию в ответ. «Не понял» – отмел; «Я подумаю об этом» – отмел, не придумал ничего и только кивнул в ответ, по щенячьи размашисто.
Он примостился у телевизора, листая его, привычно настроившись на безболезненное получение нескольких доз пошлости и невежества. Привычно не получилось, и Саша выключил звук. Так лучше.
В ванной шумела вода.
«Будь что будет, все равно… парки… какие там парки? Все время забываю… «Парки дряхлые, прядите…» «Ты шуми, веретено…»
Ему действительно было все равно.
Яна вышла из ванной в халате и тапочках, яростно вытирая голову махровым, красным, с белыми полосами полотенцем.
Без макияжа она стала еще проще и милее, не строгая и чистая. И тонкие, побелевшие от воды пальцы…
Саша прошел в ванную. Разглядывал себя в зеркале, щурясь.
«Сегодня утром ведь уже смотрел. За пятьсот километров отсюда. Думал: какой я? Надежный, безнадежный…»
Включил воду, провел влажной ладонью по лицу.
…Яна постелила ему на полу и себе на диване. Достеливала, когда Саша вышел. Он смотрел, улыбаясь мягко, как она нагибалась, разглаживая простыню.
Горел только ночник, верхний свет был выключен.
Возле дивана стояла бутылка шампанского – Яна принесла. И даже, кажется, отпила еще.
Она выключила ночник. В полутьме села на диван спиной к Саше, быстро сняла халат… Саша смотрел на ее тонкую, почти мальчишескую спину; лифчика на Яне не было. Небрежно бросила халат на стул рядом с диваном и легла под одеяло, укрывшись по самый подбородок.
Подняла вверх глаза – увидела темным силуэтом стоящего Сашу и отвернулась к стене, словно позволяя ему без стесненья раздеться. И лечь подле дивана.
Но он сел на диван и положил ей руку на затылок. Провел ладонью по спине, остановившись чуть ниже лопаток, и почувствовал, как по телу Яны побежали мурашки.
– Тебе холодно? – спросил он.
Вместо ответа она резко обернулась – но не к Саше, а к бутылке шампанского, стоявшей на полу. Неумело отпила из горла, несколько глотков. Вернула бутылку на пол, упала на спину, и Саша увидел ее раскрытые широко, растерянные глаза, открывшуюся маленькую грудь. Нежно взял Яну под шею ладонью, наклонился и тихо поцеловал в губы, едва касаясь. Почувствовал запах шампанского и затем быстрый, кошачий язык Яны и маленькие ее зубы.
Целовались тихо, вдумчиво и даже аккуратно, словно слепые – изучающие друг друга губами.
Он гладил Яну, она была тонкая, вся тоненькая, и еще немного сырая после душа, холодной, слабой влагой – и лишь в одном месте влага оказалась очень горячей и неожиданно обильной: он почувствовал пальцами… Вздохнула слабо.
Саша сбросил рубашку, стянул брюки, бросая одежду на пол. Казалось, что Яна смотрит на него удивленно, – отчетливая голова на маленькой подушке. Прилег на бок возле Яны, взял ее за плечо, к себе поворачивая. Она поддалась, оказалась лицом к лицу его – и неожиданно сильно обняла Сашу свободной рукой за шею, как обнимаются дети. Прижалась животом, грудью, к его… животу и к его груди, поцеловала Сашу в скулы, в шею, в подбородок. Закинула легкую ножку Саше на бедро – и вся раскрылась. Он лишь чуть‑чуть опустился ниже всем телом, придержал Яну за маленькие ее ягодицы, и все… Они смотрели друг на друга в темноте и не закрывали глаза. Саше казалось даже, что у Яны они раскрываются все больше. Словно он ошарашил ее, а потом продолжал удивлять все больше.
– Хочешь еще шампанского? – спросил Саша в темноте, отчего‑то сипло.
– Нет, – таким тоном, как будто никогда не пробовала шампанского.
– Ты же пила.
– Мне нужно было решиться… Я боялась.
Саша допил шампанское, поставил бутылку. Закрыл глаза, хотя знал, что не заснет. У него так бывало.
А Яна быстро задремала. Спала беспокойно, вздрагивая или начиная часто дышать. Саша иногда поглаживал ее по спине, успокаивая.
– Гоша, ты почему не спишь? – неожиданно спросила Яна, спустя, наверное, полчаса, хотя еще секунду назад явно спала.
Саша улыбнулся. Яна, кажется, даже не проснувшаяся, суетно отвернулась к стене, оттопырив задок. Он обнял ее за живот.
«Гоша…» – повторил про себя иронично. И поцеловал Яну в шею.
Иногда задремывал, но у него никогда не получалось сразу и легко заснуть с человеком, который еще полчаса назад был, в сущности, совсем чужим. И неожиданно стал родным. Быть может, ненадолго, но… Саша так это воспринимал – что родным. Разве можно спать сразу после этого?
Саша встал в начале седьмого и ушел в ванную. Включил воду – полила, громко плеща. Сходил на кухню, поставил греться чайник, вспомнил о купленном вчера тортике. Нашел его так и стоящим в прихожей на тумбочке для обуви. Обрадовался, конечно. Как ребенок.
Выпил чай, стоя у плиты – с удовольствием закусывая сладким и липким. Подумал: «Хорошо ли поступлю?» – мысленно махнул рукой и закурил, чуть приоткрыв форточку.
Нет, просто замечательное утро. Носит тебя, Саша, четвертый день черт знает где. И хорошо тебе, дураку.
«А то плохо…»
И пошел нежиться к шумящей воде. Она наливалась, жарка и бурлива. Стены, конечно, были неприятно сыры и облупленны, биде печально стояло рядом, а сама ванна проржавела, но Сашу это не трогало.
Он смотрел в потолок. На потолке мерцала лампочка.
«Яна тоже, наверное, смотрит в этот потолок… Может, тут где‑то есть зацепки от ее взгляда, шероховатости… Где‑то штукатурка осыпалась, куда она подолгу смотрит особенно внимательно…»
В комнате спала девочка, которая очень нравилась Саше. Темнокожая, почти безгрудая, которая вчера ночью…
«Сегодня ночью, Саш, а не вчера», – сказал Саше голос.
«Да, точно… Тебе она, кстати, тоже очень понравилась, поэтому ты не язвишь!» – торжествующе ответил Саша.
«Просто я спать хочу».
«Врешь! У тебя тоже все дрожит внутри от нее…»
Голос умолк.
Саша отлежался в горячей влаге до легкого помутнения.
Весело почистил зубы, умылся еще раз ледяной водой и открыл дверь, натянув на сырые еще ноги джинсы, по пояс голый. У двери стояла Яна, в его майке и в тапочках.
– Яна, милая,  сказал Саша.
Она тихо поцеловала его.
Саша подумал, куда ему идти – курить на кухню или под одеяло, еще разнежиться чуть‑чуть. Выбрал диван, оттого, что там, наверное, еще пахло ночной Яной, ее легким, теплым телом.
В ванной зашумела вода.
Саша зарылся в подушку, собрал к лицу простынку. Да, угадал. Легким, и теплым, и терпким пахло. Особенным, словно полынным, чуть горьковатым – там, где прикасалась кожей, спинкой, боками. И сладковатым – там, где лежала маленькой своей черной головкой.
Включил, нежно томясь, теле.
Какое‑то время тупо разглядывал экран, пыль на нем, выпуклость кинескопа.
Щелкнула задвижка двери ванной комнаты – Саша сразу же выключил экран. Он погас, кратко моргнув.
Саша сразу же забыл все только что виденное. Только показалось на секунду, как чье‑то глупое лицо кривляется и хихикает, не умея уползти с погасшего экрана.
Саша не оборачивался на Яну – чуть‑чуть боясь сглазить нежность ее и открытость, которые могли смениться чем‑то вовсе нежданным. И тут же сердце екнуло радостно – оттого, что Яна легко запрыгнула на диван и сразу же юркнула под одеяло, легла рядом, в нескольких сантиметрах, а где‑то и миллиметрах от Саши – так, что касаются, казалось, белые, неприметные волоски на их телах. Лежала, часто дыша, подрагивающая, как гладкая ящерица неведомой, королевской породы. Быть может, какая‑нибудь лунная ящерица. И чувствовалось, что она улыбается, – но не лицом, не губами, а всем тонким, гибким телом.
Саша подмял ее под себя, жадный, азартный и цепкий от возбуждения. Целовал ее, покусывал, отстранялся иногда, любовался Яной.
Гладил ее по белым, легким трусикам, не желая лишить Яну этого невесомого покрова, чувствуя почти физическое страдание от своего промедления и все равно продлевая его. Понимал, что никуда она не убежит вот сейчас, не вырвется ни за что, но все равно держал ее жестко за руки, если лежал на ней, и за бедра, за спину – если позволял ей лечь сверху.
– У тебя глаза наглые, – сказала она с удовольствием.
– Я хочу попробовать вкус твоей… – сказала минуту спустя, оборвав фразу, – и Саше очень понравилось, что фраза была оборвана, и еще понравился отстраненный, упрямый голос Яны, произносивший это.
Он застыл, почти испуганно. Спустя минуту открыл глаза, увидел ее. Она убирала упавшую прядь за ушко. Лицо ее было напряжено и серьезно, словно она делала важное, требующее внимания дело. И она неотрывно смотрела на то, с чем работала, очень серьезно, спокойными и даже, показалось, жесткими глазами.
Спустя секунду прядь снова упала, но Яна больше не отвлекалась на нее. Лица Яны не было видно за волосами.
Не закрывая глаза и, кажется, даже не впадая в полубред, Саша почувствовал, как его сшибли с ног и несколько раз ударили очень гибкими дубинками по голове и куда‑то еще – в те органы, которые поставляют воздух. Воздуха не стало, но отчего‑то его было достаточно внутри тела – настолько много, что можно было не дышать ртом.
Его били с оттягом, в жестком, все убыстряющемся ритме, и он сам подставлялся под удары, стремился им навстречу всем телом. Принимал унижение легко, чувствуя, что хочется закричать, но нет голоса. И не надо. И сводит ноги. Бейте в ноги, просил он, их сводит. Казалось, что чем сильнее будут бить, тем скорее отпустит боль мышцы, скручивающиеся в жесткие жгуты. И мышцы расслабятся.
Откуда‑то, всего на секунду, вновь пришло острое и болезненное зрение. Увидел: острый ее подбородок, весь влажный.
Новый удар вывел его из сознания, и он догадался, зачем его били: едва он утерял связь с рассудком, его начали фотографировать – несколько фотографов сразу, невидимых за вспышками их аппаратов. Эти вспышки три или четыре раза остро, но безболезненно выхватывали его из засасывающего небытия. Каждая вспышка озаряла его расширенные зрачки и раскрытый рот с болезненно сухими и пристывшими от частого дыхания зубами, за которыми хрипел и клекотал, вырываясь наружу, крик.
Им явно хотелось зафиксировать момент его гибели. Но последние вспышки показались слабыми, размытыми, словно его фотографировали из тумана…
И все пропало.
На глаза наплыл легкий больничный потолок.
Саша даже не успел разобраться с собой, с цветом потолка, как Яна вернулась, и, моргнув, он вдруг увидел ее лицо над собой, очень близкое. Кажется, она просто поцеловала его. Сначала он ощутил ее горячий – словно от горячего чая – и усталый рот, а потом – почти исчезнувший, но еще живой, животный, свой собственный вкус на ее губах, смешанный с ее слюной, и этого было более чем достаточно.
…более… чем…
Яна действительно была похожа на ящерицу – изворотливым и быстрым телом. Иногда казалось, что она, подобно ящерице, не может лежать на спине и хочет перевернуться, чтобы исчезнуть, юркнуть, сбежать. Саша крепко брал Яну за руки, за плечи – чтобы рассмотреть ее, поймать ее дыхание, ее постоянно ускользающий взгляд: темные, острые зрачки.
Он гладил ее, вдруг понимая, что кожа ее, нет, вовсе не шелковистая, не гладкая, а напротив – жесткая. И едва теплая… как… Саша попытался вспомнить, с чем схоже ощущение от прикосновений к спине Яны, к ее упругим ногам, и вдруг увидел себя на летнем пляже, пацаном, лежащим грудью и животиком на черном кругу автомобильной камеры, пахнущей едко и сладко, – водой, солнцем и еще чем‑то дурманящим. И грудь Яны не была яблочной, жесткой, и соски – острыми. Нет, напротив, грудки ее колыхались молочно, малые, по‑детски мягкие и почти без сосков – только с розовыми полукружиями.
«А в одежде соски казались острыми, наглыми…» – мелькнуло у Саши.
…И позвоночник ее то исчезал, то проявлялся остро, оттого, что Яна, вывернувшаяся‑таки из‑под Саши, выгибала спину хищно и тут же расслаблялась бессильно.
Легким движением бедер она высвободилась от Саши.
Он подумал, что – случайно, и попытался вернуться назад, но Яна вновь отстранилась – чуть‑чуть – на несколько сантиметров, покачивая при этом бедрами: «Нет‑нет, не так. Не… сюда. Попробуй… чуть выше…» Яна не сказала ни слова, и когда Саша догадался, она застыла – так застывает умное животное, когда ему делают укол или извлекают когтистую занозу, – кося напряженным и немного испуганным глазом, легко, еле заметно подрагивая всем влажным, легким телом.
«Сссс…» – произнесла Яна и чуть придержала Сашу рукой, тонкими, изящно выгнутыми пальцами, за бедро. Но спустя мгновение сама сделала такое движение, что ушло мягко и глубоко, глубже.
С каждым движением Саша чувствовал, как белеет его сердце, – оттого кровь из сердца уходит. Ток, ток, ток, уходит.
Но когда белизна эта достигла раскаленного, почти уже серого цвета, рыжая, лохматая кровь вдруг хлынула, ворвалась в сердце, закружила там… Саша вздрагивал, держа Яну ладонью под живот, ее пупочек чувствовался мякотью ладони – и располагался он где‑то между линией судьбы и линией жизни.
«Яна кричала», – понял Саша. Только что кричала.
Он высвободился из нее и мягко осел на бок, и Яна легла на спину, плотно сжав ножки. Дышала, закрыв глаза. Веки ее были напряжены и подрагивали, как у человека, который старается не открыть глаза, боится или стесняется увидеть свет.
– Посмотри… у тебя… все хорошо? – попросила она.
Саша посмотрел.
– Все хорошо, – ответил он и погладил ее по руке. – Яна, ты необыкновенная. Невообразимая. Сладкая. Горячая, – сказал Саша, вдруг почувствовав, что немного задыхается.
– А ты блудливый кот, – сказала она, помолчав. Голос ее был дурашлив и забавен.
– Нет.
– Тогда… тогда ты поджарый и жадный кобель.
– Нет, не я… – невпопад ответил Саша.
– А почему ты блудишь, кот? – спросила Яна, так и не открывая глаза, улыбаясь краями губ. – Почему ты трешься об меня своим поджарым собачьим животом? Делаешь то, что нехорошо?
– Ах, это я? А я думал, что это ты. Крутишь своей попкой. Зачем ты крутишь?
– Это неосмысленно получилось.
– А по‑моему, очень осмысленно.
Яна задумалась. Облизала быстрым язычком губы.
– У тебя очень красивая эта твоя… вещь… Я подумала, как замечательно она будет лежать внутри меня, такая стройная… И я кончила, да.
Яна неожиданно открыла веселые, смеющиеся глаза, и Саше показалось, что вот он шел‑шел по полю, среди серой, одинаковой травы, и вдруг увидел два живых, словно отражающих солнце, цветка. И они смотрят на него. Он наклонился и поцеловал эти цветы, и губы защекотало.
Яна поднялась и пробежала по комнате голенькая, ища что‑то, держа комочек неодетых трусиков в руке.
Саша с удивлением и нежностью оглядывал ее, думая, что – вот оно, такое ясное и теплое тело, и внутри него, везде, где только возможно, сейчас струится, сползает по мягким стеночкам внутри Яны его влага.
Саша вглядывался в спину Яны, в ее узкий живот, словно пытаясь увидеть Яну насквозь, как рентген – чтобы различить, где именно – его, белое теплится и отекает плавно.
Это было родство – Саша чувствовал это как абсолютное и почти божественное родство.

Глава шестая

– Саа, мне срочно нужен один надежный человек. Но не ты.
Яна глубоко затягивалась и медленно выпускала дым.
Они сидели на лавочке возле ее дома.
Саша по привычке провожал взглядом прохожих – любого пола и возраста. Он любил смотреть на людей.
– Почему не я? – спросил он.
– Потому что для тебя есть работа здесь. У тебя есть такой человек?
«Шаман, Паяла, Бурый… Дальнобойщик… Грек? Олежка‑спецназовец?» – мысленно перечислял Сашка самых забубённых своих ребят.
«Негатив», – решил он.
– Есть.
– Он может поехать куда‑нибудь? Надолго?
– Может. Насколько надолго?
– Если его возьмут, а его возьмут, он, скорей всего… сядет. На год, на два, не знаю… Это не в России.
Саша замолчал.
– Ну? – повернула строгое лицо Яна.
– Я спрошу у него.
– Не по телефону.
– Когда это нужно сделать?
– Вчера.
– Мне нужно ехать домой, – в форме утверждения, а не вопроса, сказал Саша. – Я поеду. Сегодня.
– Хорошо, – сказала Яна. – Я в бункер. Тебе надо там что‑нибудь?
– Нет, – ответил Саша, в который раз за утро с интересом разглядывая Яну, а верней – фиксируя смену ее настроения.
Он специально сказал, что – нет. Ему не хотелось ехать с ней, оттого, что она вновь стала отстраненной. Весь ее вид говорил: «Ничего не было. Не придавай ничему значения».
Саша дымил и тряс головой, словно сбрасывая что‑то навязчивое, приставучее.
– Пойдем к метро? – сказала Яна. – Тебе ведь на метро?
Саша встал, выбросил сигарету – он не любил курить на ходу.
В метро они быстро расстались. Саша не смог удержаться и прильнул к стеклу дверей в своем вагоне – пытаясь увидеть, где Яна, – быть может, она тоже смотрит на него.
«И машет рукой тебе…» – жестоко поерничал Саша над собой.
Яну он не разглядел. Поезд влетел в тоннель, и Саша увидел свое отражение, густо‑темные волосы, размытый, неясный взгляд, щетину, которая отчего‑то показалась седой, с седыми волосками.
На вокзале он выпил пива, хотя хотел водки, и, ожидая поезда, выкурил сразу несколько сигарет.
В поезде он забрался на верхнюю полку и легко, посреди дня, заснул, и спал, не видя снов. Один раз только разбудила проводница – он, открыв глаза, дал паспорт и билет. Чтобы вернуть ему документы спустя минуту, ей пришлось будить Сашу снова.

* * *

Приехал в свой город поздно вечером, но трамваи еще ходили. Он любил ездить на трамваях, в них было очарование, важная, не тянущая душу, как в автобусах, медлительность при подъеме в горку и веселое, но с чувством собственного достоинства, дребезжание при спусках.
Саша направился к Негативу.
Казалось, Яна была где‑то рядом, Саша порой вглядывался в редкие девичьи фигуры на улицах, а иногда трогал, поглаживал большим пальцем подушечки указательного и безымянного, словно пытаясь вспомнить, растревожить на своих руках ощущения ее кожи. Не получалось. Пальцы и пальцы.
«Я ей не нужен», – вдруг понял Саша и прислушался к себе. Внутри было тихо. И горько, да. Но горькость эта была мягкой, словно крошки лекарства, оставшиеся на дне стакана.
И еще под ложечкой жгло слабо и нудно.
«Яна… Ты – мое сердечное сплетение», – произнес Саша то, что было малопонятно ему самому.
«Зачем ты так?» – спросил ее.
«Ты едешь к Негативу», – одернул себя. Дрогнул плечами.
«Знаю. Еду».
«Негатива могут посадить».
«Знаю. Могут».
Саша знал, что Негатив согласится. Негатив давно жаждал влезть куда‑нибудь, учудить злое нечто.
Кто‑кто, а Негатив был начисто лишен той юношеской, не всегда разумной романтики, и, как был уверен Саша, хорошо представлял, что такое… ну, назовем это – несвобода. Еще назовем – лишения.
Саша тоже не боялся тюрьмы: он знал это почти наверняка.
Везде были люди, всюду жили люди, и Саша всегда находил с ними общий язык, хотя порой не понимал их. Впрочем, «не понимал» – не совсем верно. Ему казались странными, или глупыми, или неуместными, а чаще всего – примитивными мотивации многих человеческих поступков. Но Саша привык не проявлять своих удивлений и раздражений, не требовать от людей многого. Он был в меру спокоен и в меру агрессивен, лишен сентиментальности и не избалован.
«Я выживу в тюрьме», – спокойно сказал себе Саша.
Поднимаясь в квартиру к Негативу, он решил, что поговорит с Матвеем, тем самым, что замещал сейчас в партии Костенко, – и предложит ему, чтобы ехал все‑таки он, Саша. Матвей наверняка знает, что затевается. Пусть Матвей решит.
Матвей и Яна были теми лидерами, что определяли работу «союзников». Саша позвонил в дверь. Несмотря на то что дом был ветхий, старый и предаварийный, а проживали в нем в основном люди пьющие и не следящие вообще ни за чем, у Негатива стояла крепкая дверь, и звонок работал. В самой квартире, конечно же, была нищета, Саша знал, но чистая нищета.
– Кто? – спросил юный голос.
«Позитив», – определил Сашка по голосу младшего брата Негатива. Задорный весельчак, он получил свое прозвище в противовес старшему брату. «Союзники» называли его Позик.
– Я. Тишин.
Дверь открылась, и Саша увидел хитрую улыбающуюся мордочку.
– Аллах акбар, – поприветствовал Сашку Позик.
– Привет, Позик. Негатив дома? Можно к вам? Саша скинул ботинки, заглянул в ближайшую комнату, никого не увидел.
– А мать? – спросил Саша почему‑то шепотом.
– В ночную… – ответил Позик. – Он во второй комнате, иди.
Негатив поливал цветы.
Саша знал о любви мрачного Негатива к цветам, но все равно каждый раз этому удивлялся. Цветов у него было много, они стояли в горшках в обеих комнатах и на балконе тоже. Все цветы пышно взрастали. Те, что должны были зацвести, цвели в нужное время, а если происходила задержка, так лишь оттого, что Позик периодически, желая насолить брату, поливал какой‑нибудь цветок шампунем, смешанным, например, с мочой, уксусом и самогоном.
Истинные имена цветов, в том числе на латыни, Негатив не помнил, верней, и не знал никогда, посему пользовался теми кличками, что дал цветам его младший, гораздый на выдумки братик.
Негатив поливал цветы. Полив, он аккуратно, двумя пальцами пожимал цветам их пухлые или тонкие, зеленые, шершавые лапы, что‑то шепча.
– Привет, Негатив! Все травку выращиваешь? – попытался Саша шуткой скрасить интимность случайно увиденного.
Негатив обернулся, привычно мрачный. Ничего не сказал и стал поливать дальше, уже молча.
Саша уселся на диван. Вид Негатива его всегда радовал. Негатив был надежный, как булыжник. Хотя сейчас Сашу ничто не радовало. Он вглядывался в тяжелый затылок Негатива, почти уже жалея его.
– Разговор есть, – сказал Саша.
– Всерьез?
– Да.
– И чего ты уселся? Ты здесь собрался разговаривать?
Они быстро собрались и вышли на улицу. Позик хотел увязаться с ними, но Негатив отшил его – тихим голосом, парой внятных, цензурных слов.
– Вы куда все делись? – спросил Негатив, имея в виду, как Саша понял, Рогова и Веню.
– Они уехали в одну сторону, а я в другую. Я был в Москве. Там ищут человека для дела. За это дело могут посадить. Посадят почти наверняка. Причем, судя по всему, дело нужно провернуть не здесь. Не в России, – сразу сказал Саша, чтобы не тянуть, с трудом заставив себя хотя бы говорить неспешно.
– Ну, наконец‑то, – сказал Негатив просто.
Он держал в руках веточку и перочинный ножик. Ножиком он обстругивал веточку, короткими и точными движениями. Саша присмотрелся – ветка была сохлой, обломанной давно, поднятой с земли. Негатив не стал бы ломать ветку живого дерева.
– Что «наконец‑то»? – спросил Саша.
– Наконец‑то они решили заняться делом. Когда мы едем?
– Когда ты сможешь?
– Я смогу через три минуты.
Саша задумался. Он собирался зайти домой. Быть может, повидаться с матерью. Он не собирался так скоро. Завтра, он хотел завтра утром.
«А зачем зайти домой? Матери нервы потравить?»
Саша взглянул на часы.
«Если пойдем пешком на вокзал, запросто успеем на двухчасовой», – подумал Саша и повторил свою мысль вслух. Негатив кивнул.
Минуты через три с копейками Негатив вышел с Позиком. Позик был непривычно серьезен.
– Матери скажешь, что я уехал в Москву на заработки, – сказал Негатив.
– А на самом деле? – Позик косился недоверчиво.
– На самом деле я поеду на заработки в Питер… Ты все понял? Учишься – это раз. Не куришь – это два. Поливаешь растения – это три. Если загубишь мои растения, – уши отрежу, как приеду.
– Ладно, я все понял. И без ушей люди живут.
– Вот‑вот, будешь как люди.
Они разговаривали очень серьезно, не улыбаясь даже глазами, и Саше тоже не хотелось улыбаться.
– Давай, Позик, дальше не ходи. Домой иди! – Негатив пожал братику руку, хлопнул его по плечу и, резко развернувшись, потопал легкой, крепкой походкой.
Саша тоже дал Позику руку, и тот принял рукопожатие, не глядя на Сашу, но глядя в спину старшего брата. Саша развернулся и бегом нагнал Негатива.
«Сейчас я снова сяду на поезд. Сколько я накатал уже…»
– Наверное, за неделю я накатал столько, что проехал всю Европу туда и обратно… – сказал Саша Негативу. Просто для того, чтобы говорить хоть что‑то.
Негатив не ответил.
– В Москву, как в булочную, – сказал Саша будто себе. – Не помню, какой раз за неделю. Все деньги уже прокатал.
– Я у Позика копилку изъял, – ответил Негатив, – он копил себе на куртку и берцы.
– Придумаем что‑нибудь, Нега. Найдем Позику денег.
Саша хотел тронуть Негатива за плечо, но передумал. Сделал малое движение рукой и оборвал жест. Но Негатив заметил.
Саша понял это по изменению тональности молчания товарища. От молчания повеяло хмурью.
– Не сочувствуй мне, а то я себя жалеть начну, – сказал Негатив, помолчав.
Голос у Негатива был такой, что с трудом верилось, что он умеет себя всерьез и чувственно жалеть. Обычный голос Негатива.
На вокзале их встретили цепкими взглядами двое милиционеров. Остановили, попросили документы. Долго смотрели в паспорта, поднимая глаза, чтобы сверить фото и оригинал, думая в это время явно о чем‑то другом.
– Куда собрались? – спросил один из них неприветливо – тоном, которым разговаривает вся милиция России, словно каждый встреченный ими уже заведомо негодяй.
«А тебе что за дело, урод», – захотелось ответить Саше.
– По бабушке неожиданно соскучился, решил съездить, – сказал Саша. – С другом.
Милиционер в упор смотрел на Сашу, лицо стража правопорядка было непроницаемым и, кстати, вовсе не тупым. Просто ни одна мышца не дрогнула, и все. Он подал Саше паспорт и отвернулся. Второй тоже отдал Негативу документы.
Они купили билеты. Покурили на платформе. Еще раз покурили. Долго курили и молчали. Впрочем, Негатив часто молчал. Это ничего не значило.
– Что там Москва? – спросил он наконец. Речь, конечно же, шла о партии.
Саша рассказал.
В поезде они улеглись на верхние полки, которые выпросили себе еще при покупке билетов. Белья себе, конечно, не взяли. И так замечательно. Негатив отвернулся и, кажется, задремал.
Саше не спалось. Он лежал с закрытыми глазами и думал – как любой человек, сам себя перебивая, перескакивая с одного на другое, вполне бестолковое.
«У Негатива нет отца. Матери его одной придется Позика поднимать…
А Позик сам себе голова.
И вообще, что ты, хоронишь, что ли, Негатива. Сам, может, поедешь вместо…
У тебя тоже отца нет. Но и Позика у тебя нет. Ни хера нет…
…Безотцовщина в поисках того, кому они нужны как сыновья. Мы – безотцовщина в поисках того, чему мы нужны как сыновья…
Врешь ты. Есть и с отцами «союзники». Но им не нужны отцы… Потому что – какие это отцы… Это не отцы. Поэтому не вру.
А матери?
А что матери? Они знают только то, что сыновья им нужны дома…»
«Если ты меня любишь – не мешай мне…» – сказал он матери когда‑то. Но она мешала. И он перестал ей говорить что‑либо, скрывал от нее почти все. Но она догадывалась, конечно.
«К маме я не съездил, черт. Надо было все‑таки съездить. Что она там одна… Без отца.
А у Яны есть отец? Какая тебе, к черту, разница? Нет, интересно. Она же откуда‑то из провинции. Вроде бы учиться поехала. И теперь вот… Ведь ее могут посадить. Как она не боится? Она же… тонкая. Откуда это вообще взялось в ней, эта страсть ходить строем, впереди строя, эти наши флаги, эта наша злоба…
Наша злоба так раздражает Безлетова.
Вы же принесли Россию в жертву вашим разочарованиям, Алексей…»
Саша начал разговаривать мысленно с Безлетовым, он часто так делал, если не мог заснуть, спорил с кем‑то. Впрочем, не страстно. Даже во сне спорить было лень.
«Вы же принесли страну мою в жертву своим разочарованиям…
…Для вас Россия уже не имеет этнического смысла, не говоря о смысле пространственном… Вы обезумели, вы погрязли в своем «духовном опыте» – о нем лишь и говорите. Но первичны в вашем поведении все‑таки не ваши искания, не ваше маловнятное понимание добра, которое вы так легко предаете, едва речь заходит об ином понимании бытия, – первично все‑таки ваше разочарование, которое настигло вас не так давно и раздавило. Вы могли бы спастись от разочарования, честно посмотрев внутрь себя, по всем углам… Там много всякого сора… Но вы не умеете – честно. Вы умеете только амбициозно.
Быть может, русский человек вообще не склонен к покаянию… И наши мыслители не правы?
…И хорошо, что не склонен, а то бы его переломало всего. Но хотя бы к признанию собственной самой малой неправоты?»
«А ты?
А я ничего не хочу от Безлетова…»
Поезд мягко шумел, покачиваясь.
Саша задремал где‑то под утро, когда припухшие пассажиры начали уже бродить к туалету и обратно, задевая Сашины ноги. Он пытался притянуть колени к животу, но не было места, чтобы свернуться так.
Негатив толкнул в плечо.
– Вставай, – сказал хмуро.

* * *

В бункере всегда было шумно и весело. Он был схож с интернатом для общественно‑опасных детей, мастерской безумного художника и военным штабом варваров, решившихся пойти войной неведомо куда.
Здесь были девушки, в лицах которых невероятным образом сочетались брезгливость к окружающему миру и возвышенные чувства по отношению к тому же самому миру. Как ни странно, это было органично.
Девушки были или очень красивыми, или совсем некрасивыми.
Было много молодых людей, которые всевозможным образом выстригали волосы на голове – либо не оставляя растительности вообще, либо оставляя челку или ирокез, или даже странные бакенбарды над ушами. Впрочем, встречались совершенно неожиданные юноши с безупречными прическами, в отличных пиджаках, а еще: простые рабочие пацаны, с простыми лицами. Все они достаточно быстро обживались вместе и больше не удивляли друг друга ничем. Ни волосами, ни пиджаками, ни провинциальным говором. Саша знал многих, почти всех видел раньше, и его тоже ничто давно не коробило: он быстро понял, что почти все «союзнички» – ребята славные. В первую очередь тем, что легко подставляются под удар, под множество ударов, в конечном итоге – жертвуя собой, своими поломанными ребрами, отбитыми почками, пробитыми головами.
Они взялись держать ответ за всех – в то время, когда это стало дурным тоном: отвечать за кого‑то помимо самого себя.
«Это лучшие люди на земле», – сказал Саша себе давным‑давно и закрыл тему. Пытался, правда, как‑то доказать это матери, но она не поверила. Войдя в бункер, он пожал нескольким знакомым руки, с кем‑то обнялся. Негатив мрачно смотрел на обитателей бункера – его они, конечно, раздражали. Он бы предпочел, чтоб все «союзнички» ходили молча или, по крайней мере, не крича и не гогоча – в нормальной одежде, без этих проклепанных курток или черных костюмов, и чтоб не курили в помещении, и чтоб подмели пол и починили лавки… Он бы сам починил немедленно… Появился Костя Соловый – от, что размахивал тогда цепью в центре Москвы, с жадными глазами, с ярким ртом, и в сопровождении красивой «союзницы» к тому же, которую он беззастенчиво гладил по ягодицам.
– Член партии обязан иметь как можно больше женщин, – объяснял он ей мягким и наглым голосом. – Член партии обязан предлагать себя сначала лучшим женщинам. Член партии обязан домогаться всех женщин, потому что завтра он может быть убит на фронте. Если встречи члена партии с женщиной повторяются два и более раз, он должен избить ее. Идеально – одно избиение на каждые десять сношений. Член партии имеет право на убийство женщины, которая его не понимает и чего‑то постоянно хочет от него.
Девушка смеялась. Соловый подмигнул Саше, прошел мимо, но в последний момент ловко подтолкнул девушку к Саше, продекламировав:
– Член партии обязан требовать от женщины развратных действий в отношении своих товарищей по партии.
– Дурак вообще! – наигранно обиделась девушка на Солового, отстраняясь от Саши, – тот успел ощутить ее мягкое, податливое, нежное тело.
Из туалета, располагавшегося прямо напротив входной двери, вышел высокий парень со смешливыми глазами. Он вытирал сырые, видимо, только что вымытые руки о штаны.
– Мочить в сортире. Мочить в сортире. Моя моча замочена в сортире. Ей сыро, – произносил он несколько сомнамбулическим голосом, удивительно похожим на голос президента страны.
– Матвей здесь? – спросил Саша у дежурного по бункеру.
Ответили, что здесь.
Матвей вышел из помещения, которое «союзники» называли «сакральная» – комната, где раньше работал неутомимый Костенко. Теперь там с утра до вечера вкалывал на партию Матвей.
Он был невысок, сухощав, с небольшой бородой, с ясными глазами, хорошей улыбкой.
«Союзники» любили его, многие подражали ему – словечки Матвея, спокойные его жесты, мягкие интонации цеплялись неприметно – и вот уже то в одном, то во втором «союзнике» Саша примечал привычку подобно Матвею с неизъяснимым обаянием говорить, соглашаясь в чем‑то: «Нуда, нуда…», – или носить короткое, черное или серое пальто, почти всегда расстегнутое… Увидев ребят, Матвей кивнул – очень серьезно, словно говоря: «Ну да, ну да, я понял, зачем вы. Это хорошо, что вы здесь».
– Саш, привет, – Матвей крепкой, сухой ладонью пожал Сашину руку. И с Негативом поздоровался, когда Саша представил его.
– Пойдем, что ли, на улицу, – предложил Матвей. Матвей отдал свой сотовый дежурному, спросил, нет ли у Саши и Негатива мобильных, – у них не было. «Пропаленные» мобильные оперативники использовали для «прослушки» – все об этом знали.
– А то всем очень интересно, о чем мы… говорим… – сказал Матвей, что‑то проверяя в карманах.
– На улицу пойдем, да? Там поговорим. Сейчас, Янку только возьмем.
Яна тоже была в «сакральной», она вышла, мягко ступая, не улыбаясь, даже не взглянула на Негатива, кивнула Саше, он ответил ей, просто прикрыв глаза и чуть дольше задержав их, чем когда моргаешь. Постарался ни о чем не думать и не подумал ни о чем.
Они долго шли по дворам – в какое‑то местечко, известное Матвею, наверное, сам высмотрел недавно, держа путь к бункеру столичными двориками. Пришли к беседке, уселись вчетвером, по двое друг напротив друга, закурили – все, кроме Негатива.
– Тебя так и называть – Негатив? – спросил Матвей.
Негатив кивнул.
Матвей закурил и сказал, что Негатива посадят.
– Ты готов? – спросил он.
– Я готов, – ответил Негатив просто.
Ехать нужно в Латвию. Нужно будет сорвать стоп‑кран в поезде «Петербург – Калининград». Он идет через Латвию. Сорвать стоп‑кран и выпрыгнуть с поезда на территории этой страны. Где‑то у Даугавпилса. Добраться своим ходом до Риги. «Деньги на транспорт у тебя будут. Там ходят утренние электрички. В Риге тебя встретят. Вот по этому адресу». Матвей дал Негативу листок и сказал, что листок этот нужно выкинуть минут через десять. «Память хорошая?»
– Я запомню, – ответил Негатив, разглядывая адрес при помощи Сашиной зажигалки, взятой со столика.
В Риге нужно будет сделать все предельно быстро. Задача: захватить смотровую площадку башни на центральной площади города.
Забаррикадироваться там. Скоро Девятое мая, а их поганая охранка затеяла более ста уголовных дел по русским ветеранам Второй мировой, живущих в гордой прибалтийской стране. «Стараются к празднику», – сказал Матвей. Нескольких уже посадили как «бывших оккупантов». Двое из стариков умерли в тюрьме. Нужно устроить там, прямо в центре Риги, бучу, дождаться журналистов, желательно европейских, и потребовать прекратить этот беспредел. Никто, кроме «союзников», не собирается ничего делать.
«Все определится на месте – сроки, способы, прочее», – сказал Матвей. Он кивнул Негативу, будто спрашивая: «Ну, все ясно, дорогой мой?» И Негатив кивнул спокойно в ответ: «Все ясно».
– Матвей, я в этом деле никак не нужен? Я хотел бы, – сказал Саша, вдруг понимая, что спросить нужно было раньше – но раньше, пока они сюда шли, показалось глупым: что преждевременно трепыхаться.
Когда Саша заговорил, Негатив повернулся к нему и воззрился жестко. Саша не реагировал, глядя на Матвея.
– В этом деле ты никак не нужен, – без эмоций ответил Матвей. – Ты нужен в другом деле. Пойдемте, выпьем, что ли, чаю? – спросил он безо всякого перерыва и куда добрее.
Они дошли, неожиданно развеселившиеся, до кофейни – по дороге Матвей начал о чем‑то рассказывать, о какой‑то новой проделке «союзников», и было очень забавно, Яна несколько раз засмеялась хорошо, и даже Негатив улыбался.
О том, как «союзники» расклеивали антиправительственные листовки на столбах, вставая друг другу на плечи, – получалось так высоко, что оторвать было очень трудно. И утром перепуганные менты бегали возле столбов, не зная, что предпринять. Ну, не будут же они в форме друг другу на плечи вставать. Пока лестницу нашли… Ходили с этой лестницей по всей трассе… Через час только подвезли каких‑то оглоедов из КПЗ – заставили их отдирать.
Сашу поначалу нехорошо задело это веселье, а потом подумал: «Наверное, так даже лучше. А что, надо было идти с понурыми лицами?…»
Матвею явно понравилось, как реагировал в беседе Негатив, и сам Негатив понравился Матвею.
О том, как Негатив показался Яне, Саша не мог догадаться. Он вдруг подумал, что ей вообще все равно и никого не жалко особенно. «Наверное, так даже лучше, – повторил он еще раз. – Действительно, так даже лучше. Она же не сестра милосердия… Может, она спит с Матвеем? – подумал Саша. Но мысль получилась странно отстраненной, бездушной. – Спит, не спит – мне все равно, просто я хочу ее видеть. Гладить ее тонкие пальцы иногда… Нет, часто».
В кофейной почти никого не было, один мужчина сидел спиной. Матвей внимательно посмотрел на эту спину и вроде остался доволен.
Матвей заказал на всех чаю и бутербродов. Сидели, жевали с аппетитом, Матвей рассказывал о том, как живут «союзники» во всех концах страны. Партийцы приживались и разводились как бактерии везде – в тайге, в тундре, в степи… Были совсем узкоглазые «союзники», были чернокожие, чеченцы были, евреи.
– У нас новый пресс‑секретарь партии – еврей, Яша, – говорил Матвей. – Ему мама названивает все время, что‑то говорит, а он отвечает, – здесь Матвей хорошо изобразил еврейскую речь, – …он отвечает: «Мама, ну какой я еврей. Если бы я был еврей – разве я сидел бы здесь?»
…Среди «союзников» имелись удивительные особи вроде капитанов дальнего плавания, бывших кришнаитов, рецидивистов, и даже один космонавт наличествовал.
Саша спросил о Костенко, о том, как движется его дело, и Матвей рассказал, что вождь злой, пишет злые письма, но не сломавшийся, строит там всех в камере, где сидит, прижился сразу, его уважают в тюрьме… «Весточки доходят не только от вождя, – сказал Матвей. – Хорошо к нему относятся блатные…»
Саша иногда думал о Костенко, пытался понять этого странного, агрессивного, очень умного человека.
Костенко – Саша заметил это давно – очень любит слово «великолепный» и слово «чудовищный». Часто их употребляет. Словно рисует – сочными мазками. Мир населен великолепными людьми или чудовищным сбродом. Чудовищная политика должна смениться великолепным, красочным государством – свободным и сильным.
Он не стесняется говорить так просто – потому что как никто другой умеет говорить сложно: если это необходимо.
Костенко написал добрый десяток отличных, ярких книг – их переводили и читали и в Европе, и в Америке, на них ссылался субкоманданте Маркос, – правда, они не виделись ни разу, эти два человека, замутившие по разные стороны океана революционное гулево и варево.
…И вот, несмотря на весь свой отменный культурный багаж, признаваемый всеми, даже врагами, за исключением полных идиотов, – несмотря на свои знания и свой словарь огромный, Костенко все равно имел тягу к ярким и простым словам, сразу определяющим, что есть что.
И сам он, и его характер, – думал Саша о Костенко, – таился где‑то между этими определениями – «великолепный», «чудовищный». Великолепный человек, способный на чудовищные поступки. Да, так… Великолепная наглость Костенко и его чудовищная работоспособность. Правда, здесь слово «чудовищное» уже в переносном смысле… Но подходит.
И Саша вдруг вспомнил, как был удивлен, когда после агрессивных книг Костенко, порой изысканно агрессивных, порой неприлично агрессивных, он вдруг наткнулся в библиотеке на стихи Костенко, детские, абсурдистские, печатавшиеся раз или два давным‑давно, лет двадцать, наверное, назад. В них присутствовало просто нереальное, первобытное видение мира – словно годовалый ребенок, познающий мир, научился говорить и осмыслять все то, что видит он впервые, – осмыслять самочинно и озвучивать познанное без подсказок. И мир в стихах Костенко получился на удивление правильным, первобытным – таким, каким, он и должен быть, вернее, таким, какой он есть, – просто нам преподали, преподнесли, объяснили этот мир неверно. И с тех пор мы смотрим на многие вещи, не понимая ни смысла их, ни предназначения…
То же самое благое умение – видеть все будто в первый раз – Костенко проявлял и в своих философских книгах, но там так мало осталось от ребенка… Там вовсе не было доброты. В них порой сквозило уже нечто неземное, словно Костенко навсегда разочаровался в человечине, и разочаровался поделом. Он умел доказывать свои разочарования.
И пока «союзники» мечтали лишь о том, чтобы сменить в стране власть, гадкую, безнравственную, лживую, Костенко пытался думать лет на двести вперед как минимум. Что‑то ему виделось там чудесное. Ах, да, чуть не забыл – не чудесное, а – великолепное и чудовищное. Очертания этого он пытался постичь.
Матвей – Саша взглянул на Матвея – был более, что ли, земной, чем Костенко, – оттого с ним легче. Они так хорошо сидели и пили чай, и Матвей еще заказал всем еды.
А потом извинился и засобирался.
Вспомнил: «Черт, забыл, меня ждут в бункере», – и поверилось, что, правда, ждут.
– Матвей, можно я с тобой? – спросил Негатив. – Еще есть вопрос.
Матвей кивнул:
– Обязательно можно. Я тоже еще не все тебе сказал.
И они остались вдвоем с Яной. Она, почувствовал в одно мгновение Саша, хотела было встать вслед за Матвеем – но оставить Сашу с целой кучей бутербродов, в глупом каком‑то положении… или начать эти бутерброды рассовывать по карманам… или оставить на столе – когда Матвей их только что заказал и сразу расплатился… В общем, она еле заметно дрогнула, оборвав движение, и осталась сидеть. Отломила кусочек ветчины, жевала. Саша посмотрел на ее руки, держащие стакан, и даже не пытаясь рыться в голове в поисках подходящей темы, взял и заговорил о Костенко, о его умении видеть все в контрастности, в яркости, в цветах, которые даже у молодых людей уже стерты и блеклы.
Яна сначала слушала спокойно, потом оживилась ненадолго, что‑то появилось веселое, взбалмошное, любознательное в ее глазах, но вскоре померкло. Саше, наверное, хотелось задать этот вопрос – а какой он, Костенко, для нее, Яны. Каким он отражался в зрачках ее кошачьих. Она ведь видела его совсем близко, когда он плечи ее ломкие сжимал… Что‑то потом они говорили, после случавшегося между ними… У мужчин эти первые слова часто многое значат… Впрочем, столь же часто эти слова вполне бессмысленны.
Саша не мог задать своего вопроса. И поэтому он говорил и говорил, так и сяк поворачивая свою мысль, заметив, что Яна, кажется, вовсе перестала всерьез следить за ходом его умозаключений, и только когда Саша произнес слова о детскости зрения Костенко, неожиданно сказала:
– Я не люблю детей. И Саша замолчал.
Яна извлекла из стакана с допитым чаем дольку лимона и, облизнувшись, сузив глаза, высосала его, не морщась.
– Ты спрашивал… – сказала она, – спрашивал тогда, как меня тогда отпустили после митинга. Ты же видел мой оторванный капюшон. Ты удивлялся… Меня поймали. Омоновец. Я предложила ему меня отпустить. И он согласился, представляешь? Мы просто зашли в подъезд на десять минут, а потом я пошла домой.
Яна встала из‑за столика, она сидела спиной к бару – Саша встал ей навстречу. Она сделала шаг, и так получилось, что они оказались лицом к лицу. Саша взял ее под руки, за локти, легко, еще не зная, что он сможет сказать или сделать сейчас, – и Яна на мгновенье приблизилась к нему, поцеловала быстро в губы.
Потом отстранилась.
– Можно, я одна пойду? – спросила почти нежно.
Саша кивнул, без мысли, просто отреагировав на ее голос.
Она, быстро цокая каблучками, вышла, Саша сел за стол. Лимон, вкус лимона был во рту, очень горячий и сладкий лимонный вкус.
Саша облизывал губы и смотрел на пустой стакан Яны. Черная заварка, зернышки лимона.

Глава седьмая

Негатив уехал не следующий день, рано утром.
– Давай, Нега! – сказал Саша. Они стояли возле бункера.
Негатив кивнул спокойно и пошел. Саша смотрел в асфальт.
– Куда он? – спросил кто‑то из «союзников» заинтересованно.
– Он сейчас вернется, – ответил Саша, глаз не поднимая.
Вышел дежурный из бункера, позвал Сашу, вручил ему мобильный.
– Вот. Яна велела передать. Чтоб ты на связи был. Просили пока не уезжать из Москвы.
Саша пожал плечами.
– Хорошо, – сказал.

* * *

Два дня он прожил в бункере, подолгу лежал в просторном помещении, служившем спальней, смотрел в потолок.
«Союзники» лежали вповалку прямо на полу. На стене висел огромный портрет Костенко в военной форме.
Иногда Саша вытаскивал из кармана мобильный, смотрел на него. Хотелось, конечно, поверить в то, что это Яна специально дала телефон – чтобы позвонить Саше… позвать его куда‑нибудь…
Никто не звонил. Ни Яна, ни Матвей не появлялись. О Негативе ничего не было слышно. Черт знает, где он.
В третью ночь проснулся от странного озноба. Пошел попил водички из‑под крана, умылся, покурил с дежурным.
Откуда‑то из недр «сакральной» выбрел раздетый по пояс, в белых и чистых подштаниках, тонкий, но жилистый, с отчего‑то черными сосками и длинной царапиной на красивой спине Костя Соловый.
– Член партии имеет право на использование служебных помещений под половые акты, если в результате могут появиться дети, – сообщил он дежурному.
Минут десять спустя Костя Соловый выбрел уже одетый, вертя в руках ключи от машины.
– Член партии имеет право катать женщин на красных партийных машинах ручной сборки и на других машинах, – сказал он уверенно. – Член партии имеет право не работать и находиться на иждивении у женщины, – добавил он, подумав. – Если член партии проживает у женщины с детьми, он имеет право съедать продукты, приготовленные для детей.
И уехал. Дежурный прикрыл за Костей дверь, посмеиваясь.
Поговорили о чем‑то – Саша сам, первый, заговорил, чтобы не думать о Негативе.
Чайку заварили. Дежурным оказался парень с Украины, приехавший в Москву, чтобы вступить в «Союз…», – ласковоглазый, с правильными чертами лица, нежным выговором. Саша вообще очень часто встречал среди «союзников» ребят душевных, добрых – в самом простом смысле этого слова. Вообще, казалось бы, не склонных к агрессии…
Отчего вместе они были так злы?
«Нет, понятно, отчего», – думал Саша, для злобы было множество причин. Но удивительным казалось то, что соединение энергетик со знаком «плюс» всегда было чревато взрывом, выплеском бешеных энергий.
Подумал, сказать ли об этом парню‑хохлу, и не сказал, поленился.
Они перебрасывались словечками, перешучивались вполголоса, улыбаясь тихо, и чай прихлебывали.
И когда Саша, уже под утро, снова отправился спать, в голове его, теплое и легкое, оставалось ощущение этого незатейливого разговора, и с этим ощущением он задремал.
Проснулся в хорошем настроении, вышел из духоты на улицу. Стоял, жмурясь. Полез в карман за смятой пачкой сигарет.
Неожиданно и быстро, всего за несколько минут – Саша даже не успел докурить, – прошел дождь, тихий, мягко прошуршавший, веселый и нежный, будто четырехлетний мальчик проехал мимо на велосипеде.
Саша повозил носком ботинка в свежей лужице и побрел куда глаза глядят. Прошел мимо машины с оперативниками – Саше ее показали «союзники». Оперативники выглядели скучно.
«Интересно, а они всю ночь тут стоят? – подумал Саша. – Стерегут, не выйдут ли ночью «союзники», не пойдут ли хмурой толпой к Кремлю, вооружаясь булыжниками…»
Какое‑то время Саша шел без единой мысли в голове, разглядывал идущих навстречу. В чистых и уютных двориках выгуливали собак.
Свернул в один из двориков, сел на лавочку, закурил, щурясь на раннее солнышко.
Собаки, на которых он смотрел, выглядели прекрасно. В столице даже днем, в часы прогулок, собак было больше, чем детей. Здесь, в этом городе, казалось Саше, есть несколько тысяч собак, которые живут несравнимо лучше нескольких миллионов людей. Даже не тех, что с огромными, проржавевшими, тяжелыми руками работяг ковыряются в мусорных баках, а многих иных, встречаемых на окраинах Москвы, и тем более за ее пределами – замудоханных баб, злых мужиков, грязных каких‑то детей в замурзанной одежке.
Саша с трудом запустил руку в карман джинсов, извлек остатки монет. Посчитал их. Мало. Ну и ладно. Добрел до ночного кафе, где стояла за кассой невыспавшаяся молодая женщина и сидела у окна официантка, усталая. Саша заказал себе чая и лимон. Целый лимон.
Сидел за столиком, катал в руках фрукт, иногда подносил его к лицу. Слишком сухой запах. Острый. Не тот. Тот был мягкий, влажный, горячий.
Мобильный, выложенный на стол, зазвонил. Саша ни разу не слышал его звонок – и вздрогнул. Звонок был нервным, стилизованным под старые, давних лет, звонки дребезжащих тяжелых телефонов.
Официантка обернулась. Саша взял трубку, услышал голос Яны.
– Саша?
– Да, Яна.
– Наши захватили башню в Риге. Негатив там. Только что звонил. Они внутри башни, разбрасывают листовки.
Саша молчал.
Не мог обрадоваться – слишком тяжело было подумать, что ждет Негатива потом, скоро уже, когда их всех повяжут.
А Яна, казалось, была довольна. Хотя тоже молчала.
Сигнал оборвался.
Саша допил одним глотком чай и вышел на улицу.
Шел по улице, крепко сжимая в руке лимон, словно желая его выдавить. Добрел до набережной, остановился посмотреть на воду, никак не умея решить – радоваться или огорчаться случившемуся. Услышал звук тормозов, успел только краем зрения заметить двух здоровых, даже неестественно здоровых мужиков, которые мгновенно заломали ему руки и затолкали в машину.
Саша глянул из окна, надеясь еще, что кто‑то увидит, как его, свободного человека, вырвали из теплой улицы, разорвав с шумом троллейбусов и течением грязной воды в реке. Но увидел только, как по асфальту катится выпавший лимон.
Машина, обычный «жигуль», резко сорвалась с места. Саша покрутил головой, глядя по сторонам, – нет, действительно, никто ничего не заметил, никто не гнался за ними.
По разные стороны от Саши сидели хмурые мужики, с бугристыми лбами, мелкоглазые оба, похожие своей тяжелой набыченностью как братья. И килограммов на 70 тяжелей, чем Саша, – и тот, и второй. Сдавили с обеих сторон мясом своим.
Только сейчас Саша сообразил, что на руках у него наручники. «Хорошо работают», – подумал он и спросил, заранее зная, что ему никто не ответит:
– Кто вы такие?
Ему действительно не ответили. Только водитель мельком, в долю секунды, глянул в зеркало заднего вида.
Саша почувствовал, как покрывается испариной.
«За что меня взяли? – подумал он, пытаясь подготовить себя к тому, что его ждет. – За прорыв? Может быть, какие‑то съемки есть, где я ломаю что‑то?… Но как‑то много чести брать именно меня… да еще на улице… А за что еще?»
Саша был уверен, что имеет дело с «конторой». Больше некому…
Сидящий слева закурил. Саша покосился на него. Курить, да, очень захотелось курить.
Саша уставился в другую сторону, в окно, хотя толку все равно не было – город он знал плохо, и ничего бы, кроме Красной площади, не узнал. Но на Красную площадь его не везли.
Он все равно смотрел, просто на людей, на машины, даже девушке какой‑то подмигнул, и тут сидящий рядом заорал:
– Чего, сука? Ну‑ка ебло опусти вниз, сученок! Нас ебут из‑за тебя с самого утра, сейчас мы тебя выебем, как приедем. Можешь готовиться. Саша опустил голову, но, видимо, не настолько низко, как хотелось бы, и получил такой тяжелый удар локтем по шее, что издал странный звук горлом и на мгновенье вырубился.
Открыл глаза, в которых сменилось темное пятно на розовое, а затем на вид кроссовок, с грязными, а когда‑то белыми шнурками. Во рту набралось много слюны.
Покосился, рядом увидел ботинки, отлично вычищенные, черные. Один ботинок нервно постукивал. Видимо, постукивающему не терпелось сунуть этот ботинок Саше в зубы.
Сидеть было неудобно.
Водитель неожиданно и резко затормозил, Саша от рывка выпрямился. Впереди мелькнул тяжелый зад «джипа», «подрезавшего» их «жигуль».
Водитель выругался, ударил по сигналу кулаком.
Саша зачем‑то попытался заглянуть в лицо сидящего на первом сиденье, справа от водюка, – не получилось. Саша вновь нагнулся, не сильно, скорей, для вида.
Сидящий слева от Сашки докурил в несколько глубоких затяжек сигарету, бросил в окно, но неудачно – и бычок тут же вернуло встречным потоком воздуха в салон – он ударился горячим концом прямо в бровь курившему. Саша не смог сдержать улыбки, и это заметили.
– Я тебе сейчас в глаз воткну окурок, – сообщил Саше раненный в бровь. Он нашел дымящийся бычок у себя между массивных ног и все‑таки выкинул его. Саша склонился ниже. Конечно, ему не хотелось, чтоб его били.
В кармане у Саши задрожал, а потом зарекотал мобильный.
– У тебя, что ли? – спросили его грубо. – Ну‑ка, блядь, где он у тебя?
– Здесь, – сказал он поспешно, чуть приподняв башку, и едва не проклял себя за то, что ответ был произнесен извиняющимся, глупым каким‑то голосом. Он не собирался ни извиняться, ни юлить, а получилось именно так. Сашу бесстрастно дернули, резко подняв за отросшие сзади волосы, похлопали по ляжкам, нашли в кармане мобильник. Вытащили грубо. Посмотрели на номер, отключили звонок, положили в карман.
«Яна звонит», – подумал Саша.
– Вы меня ни с кем не перепутали? – спросил он по возможности миролюбиво, но с достоинством.
– Опусти башку, урод, – ответили ему с переднего сиденья.
«Наконец‑то. И этот голос подал», – заметил Саша.
«Что я, блин, с ними разговариваю. Сейчас привезут… там и пообщаемся…» – подумал еще, неожиданно разозлившись.
Страшно не было. Хотелось – чтоб скорее.
«Блин, ну не убьют же они меня!»
Приехали, бибикнули, им открыли ворота, машина мягко закатила куда‑то во двор.
Спутники Сашины вылезли из машины, закурили. Он остался сидеть – не звали же.
– Вылазь, хуило, – позвали его.
Хотелось ответить что‑нибудь. Вылез молча, двигая задницей по сиденью. На улице поднял голову, посмотрел на солнце.
Вокруг были стены. И маленькие окна.
Сашу толкнули в спину. Он пошел вслед за тем, что сидел на переднем сиденье, глядя на его ничем не примечательный затылок, спину в сером костюме.
Железной дверью, запустившей их в здание, Сашу едва не ударило – он придержал дверь ногой, протиснулся. Второй этаж, третий. Зеленой краской покрашенные стены… деревянные двери, на дверях номера, иногда – фамилии… ничего толком прочесть не успевал.
Мужик быстро открыл кабинет, Саша вошел следом, встал посреди кабинета, озираясь.
Стол, кресло, стул… еще несколько стульев, вешалка, тумба. Зарешеченное окно.
Хозяин кабинета – Саша сразу прозвал его Серым (а двух других – Паленым и Сальным) – уселся на кресло, крутнулся к тумбе, извлек какие‑то листы, папку, кинул на стол. Пододвинул телефон, набрал номер, что‑то сказал быстро, Саша не зафиксировал дословно – он в это время смотрел по сторонам и думал: «Так все обыденно, мебель, чайник, стаканы – неужели меня тут будут на дыбе вздрючивать… Не может быть. Или может? Ну и может. Сейчас посмотрим».
Серый положил трубку. Вошел Паленый, судя по звуку захлопнувшейся неподалеку двери – из соседнего кабинета. Повернул мягко прозвучавший замок – чтоб никто не помешал, отметил Саша.
Его обыскали, очень тщательно.
– Присаживайся, – сказал Серый, мельком глянув на Сашу. Глаза быстрые и неприметные, и лицо никакое, отвернись – и сразу забудешь.
Саша криво сел – как все‑таки неудобно что‑либо делать в наручниках.
– А чего он в браслетах? – спросил Серый недовольно. – Сними! – велел Паленому.
Саша снова встал. Его освободили, он растер запястья, – кровь радостно потекла в ладони, пощипывая.
Паленый обыскал Сашу, заставил все выложить из карманов, но там ничего не было.
– Имя, фамилия, отчество, – Серый откинулся на кресле и открыл папку. Саша назвался. И год рождения сказал. И прописку.
Серый ничего не писал, просто рассматривал что‑то в папке, хмурясь иногда и перебирая листы.
Паленый сначала сидел слева от Саши на стуле, и Саша косился на него, с трудом сдерживая желание глянуть ему на бровь – отметился там бычок или нет.
Потом Паленый встал и, задев Сашу рукавом, прошелся у него за спиной – при этом у Саши нехорошо заломило в затылке.
«Что‑то никто из них не тянет на доброго следователя… – подумал Саша почти спокойно. – Оба какие‑то мудаки неприветливые».
«Сейчас они тебя приветят…» – откликнулось внутри.
Паленый подошел к окну, открыл форточку, закурил.
«Ну и боров, – подумал Саша. – Сядет на грудь и задавит. Чем их, блядь, кормят таких…»
Было видно, что Паленый торопится и даже, кажется, раздражен на Серого за то, что неспешен. Паленый быстро и глубоко затягивался, быстро и громко выдувая дым из жестких губ. Иногда косился на затылок Серого.
– Так, – сказал Серый, – времени мало. Сейчас ты быстро расскажешь про операцию в Латвии. Кто готовил, имена организаторов, где куплена граната, кто контактировал с вашими людьми в Латвии, и так далее. Если хочешь сберечь свое здоровье, не тяни. Время пошло.
Саша некоторое время смотрел на него, пытаясь упорядочить нечто рвущееся, разламывающееся, распадающееся в голове.
«Что же им сказать такого?» – неожиданно ясным голосом спросил себя Саша, и весь этот хаос прекратился.
– Я ничего не знаю, – сказал он твердо. К нему быстро подошел Паленый.
– Встань, – сказал он. Саша встал, предчувствуя…
– Сейчас я тебя ударю вот сюда, – он ткнул Саше в грудь толстым пальцем. – Готов?
Саша смотрел на него в упор, ничего не отвечая. Паленый прихватил Сашу за плечо и резко ударил. Саша упал бы наверняка, но его твердо держали. С открытым ртом, Саша стоял, щурясь и силясь вздохнуть.
Паленый разжал левую руку, и Саша приметил, что он так и держит между пальцами сигарету. Паленый непонятно зачем помахал ею у Саши перед глазами, затянулся и выпустил дым в открытый Сашин рот, ловящий воздух. Сашу усадили на стул, снова одев «браслеты» на руки.
«Зачем снимали только…»
– Ну ладно, – сказал Серый, – имена организаторов я и сам тебе скажу. Матвей. Яна. Костыль.
– Я не знаю никакого Костыля.
– Правильно. Поэтому Матвей и Яна.
– Я этого не говорил.
– Как же не говорил? Только что сказал.
Саша смотрел в угол комнаты, примораживая движение своей мысли, пытаясь усилием воли отупеть, стать бестолковым, молчаливым, нерефлексирующим. Чтобы запечатать рот и не думать. И тогда все рано или поздно разрешится.
– Мало того, это Яна уже сказала. Она сидит здесь, в соседнем кабинете. Против тебя никто ничего не имеет, тут даже на административку ничего не потянет. Сейчас за пять минут быстренько запишем, что скажешь, и домой поедешь. Ну?
– Я ничего не знаю, я же сказал.
– Блядь! – неожиданно взорвался Паленый, – вы заебали уже, отсосы! Нас ебут из‑за вас, сук драных. Говори короче, надоел уже, гнида. Или я тебя трахну сейчас самого. Где инструмент? – это он уже у Серого спросил. Тот кивнул на шкафчик у двери.
Серый схватил резиновую, толстую дубинку и ткнул ее концом Сашу в лоб.
– Сейчас в жопу тебе ее засунем, понял? По самую веревочку. И будешь с этой веревочкой ходить, как елочная игрушка. А в камере тебя за эту веревочку будут урки к себе подтягивать. Как тебе?
Саша молчал.
– Ну? – опять спросил Серый.
– Я клянусь, что не знаю ничего. Если вы сами в курсе, вы должны знать об этом. Можно, я схожу в туалет? – спросил он без перерыва.
Саша затылком почувствовал, что Паленый не хочет его отпускать.
– Сейчас все расскажешь и пойдешь, – сказал Серый.
– Я обоссусь сейчас.
– Вернешься и поговорим? – спросил Серый, поглаживая ладонью телефон на столе.
Саша кивнул зачем‑то.
– Ну, иди, – Серый неожиданно согласился. – Соберись с мыслями. Не стоит упираться.
И сразу взялся за трубку.
«Ему просто нужно позвонить без меня, – понял Саша, – так бы не отпустил…»
Паленый проводил Сашу до туалета в конце коридора. Маленькая обшарпанная комнатка, без зеркала, без всего вообще. Только унитаз. Саша отлил и несколько секунд стоял, раздумывая. В голову ничего не шло.
«Сейчас меня угробят здесь… Интересно, что у меня сейчас на морде написано… Что я боюсь или?…»
Саша неожиданно для самого себя поднял крышку сливника и посмотрелся в воду. В подрагивающей воде отразилось лицо. Никакое – не испуганное, не гордое. Просто лицо.
И вышел…
– Ты когда приехал в Москву? – Серый смотрел внимательно и постукивал костяшками пальцев по столу.
– Дня четыре назад.
– Зачем?
– Я постоянно сюда езжу. Погулять. Красивый город.
– Когда гулял, встретился с Яной и Матвеем. И вы стали обсуждать одно дело.
– Мы ничего с ними не обсуждали.
– Значит, все‑таки встречались, но ничего не обсуждали. Так и запишем.
– Я неправильно выразился…
– Ты очень правильно выразился.
– Нет.
– Вы ничего не обсуждали, но Яна двадцать минут назад тебе позвонила и сказала, что башню взяли.
Саша снова замолчал.
«Тупо, тупо, сиди тупо, молча, тупо, тупо, – повторял себе Саша, злясь на свои бестолковые ответы, – тупо, тупо, – говорил он, – тупотупотупотупо…»
– Ну, давай, давай, голубчик, говори уже, короче, – Серый явно торопился. – Я тебе честно скажу, ничего скрывать не буду: нам дали три часа на то, чтоб мы с вами разобрались. Потому что вы устроили международный скандал, – слово «международный» он произнес по слогам. – И подставили нашего с вами президента. – на словах «нашего с вами» Серый сделал ударение. – Но это не самое главное. Нам дали полную свободу действий. Знаешь, о чем я говорю? Вот мы можем тебя сейчас выбросить из окна, а потом тебя найдут на дороге, сбитым неизвестным автомобилем, скрывшимся с места происшествия. И никто даже не удивится, что у тебя в каждом глазу по бычку, а в жопе резиновая палка. Веришь мне?
– Верю. Если бы я что‑то знал, я бы сказал, – ответил Саша тихо, голосом, лишенным каких бы то ни было эмоций.
– Как хочешь, – сказал Серый. – Мне кажется, ты мне все‑таки не веришь.
– Верю.
– Не веришь. Но мы сейчас тебе все докажем. Саша даже не успел заметить, как голова его оказалась в целлофановом пакете – Паленый набросил.
Вдохнул раз, и воздух кончился. Серый смотрел на Сашу пристально, словно первый раз увидел.
Показалось, что голова вздулась и наполнилась теплой кровью. Глаза стали тяжелыми, Саша открывал и закрывал их, словно пытаясь дышать ими. Крутил головой, как глупое животное.
Сняли, и Саша заорал злобно, не подбирая слов, что – надоели, что – беспредельные твари, что – не знает ничего, не знает.
Вошел Сальный, не обращая внимания на Сашу, попросил у Серого какую‑то бумагу, уселся, стал читать спокойно.
Саша даже замолчал от удивления.
– Как дела? – спросил Сальный у Серого.
Серый пожал плечами неопределенно.
Сальный отложил бумагу, набрал номер на телефоне, кого‑то радостно поприветствовал, судя по теплоте голоса, бабенку какую‑то. Защебетал довольно.
Сашу вновь начали теребить. О чем говорили Яна и Матвей? Ни о чем не говорили. О чем говорили? Я их не видел. Заколебал, придурок. Я не придурок. Я их не видел.
Паленый, как в клещах, зажал болезненную мышцу над Сашкиной ключицей.
Саша снова заорал.
Сальный прикрыл трубку на секунду, сделал грозное лицо и зашептал злобно:
– Прикрой рот, сученок, – и тут же, сменив тон, вернулся к собеседнице, забубнив игриво.
Саша не послушался – Паленый мышцу не отпускал, заверещал, и спустя мгновение вновь оказался в пакете.
Но на этот раз он уже вспомнил, что пакет можно прокусить, главное – не выдыхать, когда за целлофановой стеной находишься.
Саша втянул в себя, в свой рот повлажневшую, тонкую, прозрачную кожу пакета и цапнул зубами, бодаясь и, кажется, рыча.
Вдохнул счастливо, со свистом. Тут же получил тяжелую, раздраженную оплеуху от Паленого. Неожиданно для себя самого дернулся резко вперед, грохнулся на пол вместе со стулом и, уже лежа на полу, плюнул в эту гниду, на ботинок его. Этим ботинком и получил Саша в лицо, куда‑то в переносицу, и вырубился блаженно. Только об этом и мечтал.
Очнулся до обидного быстро – на лицо полили из графина. Такая хорошая вода, хотя, наверное, протухшая уже. Но очень хорошая, сырая.
– Кровищи‑то. Ты ему нос, что ли, сломал?
Это, кажется, Серый. Так думал Саша, смаргивая воду, заливавшую глаза.
Какая‑то она густая, вода.
– Хули ему будет, – не очень уверенно сказал Паленый.
– Бля, я думал, он сдох тут у вас. Поехали в лесок… – сказал третий.
– А то сейчас Виталич опять прибежит.
– А чего он прибежит? Он в курсе.
– Он в курсе, но ему‑то по фигу. Это его не касается.
Саша уже не разбирал голосов. Зато понял, что густая вода – это его кровь из носа. Хотя, странно, боли пока не чувствовалось. Сашу подняли вместе со стулом резко, и в переносицу так екнуло гадко, словно рикошетом от затылочной кости, что он застонал почти по‑детски: «Ай‑ааай…»
По лицу текло. Опустил глаза – увидел собственный пах весь в крови, куда капало часто сверху. Часто, тяжелыми длинными каплями.
Отстегнули руки от стула – и снова застегнули.
– Пошли, – толкнул кто‑то.
Саша, покачиваясь, пошел. Сейчас уже получалось – идти тупо, быть тупым, фокусироваться лишь на том, как тяжело, хлюпая, стекает кровь.
У двери остановили.
– Что, мы так и поведем его? – спросил кто‑то. Подняли прямо с пола тряпку, вытерли быстро морду, но только кинули эту тряпку на пол, Саша опять со злобой и старанием шмыгнул носом, выдувая кровь, чтоб – погаже выглядеть, чтоб текло не переставая. В голове мутно полыхнуло от этого. Но сразу как‑то по‑звериному радостно стало, когда на него заорали злобно:
– Заколебал, мудило! Ну ты мудило, а… Заставили нагнуться, так низко, чтоб не было видно лица – и гнали по коридору – а он нарочно громко дышал, оставляя кровавый следок, словно играя, словно всерьез веря, что его по этому следку отыщут и спасут.
В машине обернули голову, почти до самых глаз, той самой половой тряпкой – ее, оказывается, с собой прихватили. Чтоб машину не испачкал, – онял Саша.
Тряпка была немного сырая, от старой, непросохшей воды, которой пол мыли, – Саша вяло жевал губами эту влагу, ни о чем не думая. Везут куда‑то. Пусть везут. Даже на улицу не смотрел, на машины. Отдыхал.
А эти курили. Потом кто‑то из них сказал что‑то, Сашей нераслышанное, и они стали хохотать.
От смеха, без паузы, перешли к Саше. Начали бить и спрашивать все о том же.
Саша крутился, как мог, – ничего не отвечал, почему‑то казалось, что обращаются не к нему, а просто так выкрикивают нелепое: «кто?», «когда?», «сука!».
Кусок мяса, который топчат… Один раз только с удивлением обнаружил, что бьют его огнетушителем по ноге, с явным намерением ногу сломать. Иногда продевало, жгло так глубоко и больно, что Саша начинал орать и дергаться. А потом просто стал орать, не переставая. Не обращая внимания на то, чем бьют и куда и бьют ли вообще. Остервенелый крик увлекал за собой через глотку все его существо, и иногда Саша даже как‑то отделялся от себя, слыша крик свой со стороны.
Удивился лишь, когда крик неожиданно стал в разы громче, словно усилили звук, – и только мгновение спустя догадался, что просто тряпка сползла с лица.
Вместе с криком брызги полетели, отчего‑то даже не красные, а черные, несколько капель попало на лобовуху.
Серый обернулся с переднего сиденья, заорал:
– Заткните ему рот, бляха‑муха, что вы, ей‑Богу!…
Тряпку опять натянули, но пока вытаскивали из машины, заехав в какой‑то лесок, – тряпка сползла – и ее сорвали, совсем, видимо, не боясь, что их кто‑то услышит.
Сашу бросили на землю, и он смотрел в небо, там было пусто.
Мужики, устав от своей мужицкой работы, закурили, перетаптывались иногда, поглядывая на Сашу. Устали…
Серый присел возле Саши на корточки – Саша вдруг услышал, как старые кости Серого хрустнули.
– Слушай, Санек, ты приехал, – сказал Серый. – И можешь отсюда не уехать никогда. Ты прекрасно все понимаешь сам. Здесь, знаешь, сколько таких, как ты, закопано? И никто их не ищет. Ничего в этой стране не изменилось и никогда не изменится. Ее надо любить и беречь такую, какая она есть. Понимаешь меня?
Саша смотрел в небо.
– У вас ничего не получится, зеленые вы дети. Ты знаешь, что Костенко еще в Америке был завербован. Он же агент ЦРУ! Его за это и посадили, потому что он на их разведку работает. Не за ваши ржавые «калаши», дурья ты голова, его посадили. Просто сейчас с Америкой ругаться не с руки, поэтому придумали эти автоматы. Понял?
Так никто в небе и не появился.
– У меня даже показания его есть, – похвастался Серый.
Сашу внезапно озарило.
– А поедемте, посмотрим? – попросил он, почувствовав, что говорит с трудом, и слова у него едва получаются, и рот хлюпает смешно, и язык отчего‑то попадает в дырку, хотя там, кажется, недавно был зуб. – Если есть, я тоже начну давать показания.
– Так ты знаешь чего‑то?
– Не знаю… но если Костенко агент ЦРУ… я все подпишу. – Саша старался говорить быстро, но все сказанное получилось так, будто молотком ударили по гнилому ореху. Острые осколки… и обломок зуба Царапает язык… И вдохнуть хорошо никак не получается.
– Никуда мы не поедем, друг, – неожиданно вступил Паленый. – Должен на слово поверить дяде. Мы не такси – тебя по городу возить. Говори короче, и поедешь посмотришь. Всю ночь будешь читать.
Саше до сих пор казалось, что Серый тут главный, но Паленый, оказывается, мог на своем настоять. И обращение «друг» в его устах звучало как угроза. Хуже, чем «мудило».
Все‑таки Саша еще раз к Серому обратился:
– Поехали, посмотрим?
Серый махнул рукой устало. Поднялся и к машине побрел.
– Дурака валяешь? – спросил Паленый у Саши. – Привезем тебя, и все заново? Давай, рассказывай. Мы даже ничего документировать не будем. И ничего не скажем никому. Договорились?
– Договорились, – зачем‑то повторил, а не ответил ему Саша. И замолчал.
Во рту много слюны накопилось, но сплюнуть ее не было сил. Он чуть повернул больную голову и спустил слюну прямо по щеке. Она текла криво, пробивая дорожку меж потеков засохшей крови.
Несколько секунд молчали.
– И? – спросил Паленый.
Саша даже не повел глазами, усталый донельзя.
Паленый что‑то начал орать, заводя себя, и завелся быстро. Немного попинал лежащего на земле Сашку. Потом его решили поднять, но стоял он плохо – ногу таки ему сломали, кажется. Саша пару раз упал.
С него снова сняли наручники – только для того, чтобы ловко пристегнуть к дереву. Спиной Саша чувствовал кору, и руки были вывернуты неестественно – их едва хватило, чтобы охватить весь ствол…
Его изогнуло всего от нелепой позы, и он смотрел вниз, на ноги свои. Силился поднять башку, чтоб увидеть всех этих уродов, и едва получилось: приметил только багажник машины, на которой они поставили бутылку вина и закусь какую‑то примитивную.
Пили уже, кажется.
На Саше порвали рубаху. Пообещали, что сейчас будут бить в солнечное сплетение. Без рубахи очень хорошо видно, куда бить.
Саша даже перестал различать голоса.
Ударили. Задохнулся. Ударили. В голове разлили несколько масляных красок, обильных и вонючих. Вырвало желчью, по лицу стекло.
«Яна – солнечное сплетение…» – вспомнил Саша откуда‑то, и это показалось таким жутким бредом, потому что нет ни любви, ни нежности, а только – больно и больно.
Кричали, поднимали за скулы голову его, размахивали перед лицом бутылкой.
«Выпили уже…» – подумал Саша, удивляясь, что ему так больно, а он все еще фиксирует глупые, ненужные детали.
«Ад – это когда уже нельзя терпеть, а умереть – еще не дают», – подумал Саша.
Ударили бутылкой по дереву, к которому был пристегнут Саша, бутылка разбилась. Начали размахивать перед лицом «розочкой».
Зачем‑то расстегнули ремень, потянули джинсы вниз. Саша стоял голый, со спущенными штанами, нелепый и жалкий, как всякий голый и беззащитный мужчина.
– Даже Христа не раздевали, гады вы, – сказал Саша и почувствовал, что плачет.
– Христос, блядь, отыскался, – сказал кто‑то и ударил несильно и неглубоко «розочкой» Сашу под правый сосок. Кровь потекла мягко, суетливыми струйками.
– Эй, хорош, – сказал кто‑то ударившему. – А то, правда, его закапывать придется.
«Меня не убьют», – понял Саша, но было уже все равно.
– Да ладно, я аккуратно, – сказал ударивший, но отошел, поглядывая Саше на грудь.
Подумалось, что больше не тронут, но ошибся.
Опять подошел Серый, что‑то говорил, Саша пускал длинную слюну, она раскачивалась. Глядел на кровавые узоры на животе.
Отстегнули от дерева, упал на землю. Уже без наручников…
Били… как будто это уже было… по голове… и куда‑то еще – в те органы, которые поставляют воздух. Взлетала офицерская, длинная дубинка. Падала со свистом.
Точно – это уже было… Воздуха не стало, но отчего‑то его было достаточно внутри тела – настолько много, что можно было не дышать ртом. Били с оттягом, в жестком, все убыстряющемся ритме, и он сам подставлялся под удары, стремился им навстречу всем телом. Принимал унижение легко, чувствуя, что хочется закричать, но нет голоса. И не надо.
Было, это было, да.
И сводит ноги. Бейте в ноги, просил он, их сводит. Казалось, что чем сильнее будут бить, тем скорее отпустит боль мышцы, скручивающиеся в жесткие жгуты. И мышцы расслабятся.
Откуда‑то, всего на секунду, вновь пришло острое и болезненное зрение. Увидел: подпрыгивающие подбородки, влажные от пота, тяжелые.
Новый удар вывел его из сознания, и он догадался, зачем его били: едва он утерял связь с рассудком, его начали фотографировать – несколько фотографов сразу, невидимых за вспышками их аппаратов. Эти вспышки три или четыре раза остро, болезненно выхватывали его из засасывающего, черного, огромного. Каждая вспышка озаряла его расширенные зрачки и раскрытый красный рот, в котором клубился и путался, вырываясь наружу, крик. Им явно хотелось зафиксировать момент его гибели. Но последние вспышки показались слабыми, размытыми, словно его фотографировали из тумана…
И все пропало.

Глава восьмая

Или только началось?
Он пришел в себя поздно вечером. Может, час спустя, может, два. Под животом было сыро.
Сначала подумал: «Я не умер».
Потом подумал: «И не умру».
Вспомнил: «А зачем они меня фотографировали?»
И понял вдруг: никто его не фотографировал. Показалось.
Попытался встать. Руки, как ни странно, работали. Но подняться не вышло.
– А что же у нас не работает? – Саша стал разговаривать с собой вслух, бурча негромко и, как ему казалось, – добродушно.
Дико болела кровоточащая грудь, чуть ниже соска. И ногу, кажется, да, все‑таки сломали. И с макушки что‑то подтекало на лоб.
Встать не получилось.
Саша пополз.
Сразу понял, что ползет без штанов. Но их не сняли, – они были приспущены, мешали.
Попытался согнуться, прихватить ремень, потянуть на себя – чуть не выпал из сознания от боли.
Отдохнул и стал выкручиваться медленно, тихо, по миллиметру, чтоб хоть одним пальцем дотянуться до джинсов.
Не получалось. Егозил ногами, пытаясь ткань натянуть, стонал.
Понял, наконец, что если сгибаться не вправо, где порезана грудь, а влево – так проще. Больно, но не настолько. Зацепился большим пальцем за ремень, тянул долго, рыча.
Оделся кое‑как. Пополз.
Орудовал руками и одной ногой. Очень больно было задевать грудью за землю, сучки всякие, шишки. Вскрикивал иногда.
Улегся на спину, попытался застегнуть рубаху. Пальцы корявые, еле ковыряются. Пуговицу такими не прихватить. Да и найти бы эту пуговицу. Повязал кое‑как рубашку на груди.
И куртка где‑то была. Содрали, наверное. Лежит где‑то там…
Пока еще было светло, Саша выполз на проселочную, накатанную кем‑то дорогу, грибниками, что ли. Полз по колее – иногда получалось прилаживаться грудью в колею, и тогда не было так больно.
Попытался кричать, но едва не потерял сознание, выдавив из себя негромкий вопль – легкое, что ли, розочкой прорезали?
Ложился иногда и отдыхал, но недолго, пугаясь заснуть.
Один раз перевалился на спину, посмотрел на небо. С удивлением обнаружил, что звезды шумят. Он явно услышал их шум, словно они – кроны деревьев. Покачивались, мигали медленно и шумели.
Вновь пополз.
«В канаве – не умру», – повторял иногда. Потом придумывал другую фразу и повторял ее.
«Я никого не сдал», – говорил Саша, когда взбирался на подъем последний, примеченный еще издалека – выводил этот подъем к асфальту, и по асфальту ехали прекрасные, теплые машины.
И уже сидя на асфальте, размахивая нелепо рукой, понял с ужасом – что никто никогда не остановится, видя в свете фар его страшную, кровавую рожу и рваную одежду.
Но еще больший ужас пришел от того, что начало холодеть внутри живота, и голова поплыла, и стало очевидно, что если упадет в обморок сейчас, – уже не выживет, не проснется.
Выполз прямо на дорогу, на середину ее. Остановился кто‑то.
И только после этого наплыл потолок приемного покоя. Темный, почти неразличимый – оттого, что темно было в коридоре.
Саша смотрел в потолок.
Ночью, это, наверное, было той же ночью, его погрузили на каталку, везли по коридору. Нянечка мыла его тело теплой водой.
Куда‑то перекладывали, делали рентген, поворачивали, переворачивали, он стонал.
Потом приехали в почти пустое помещение, где ходили двое врачей, крепких мужиков в голубых халатах.
Ничего не спрашивая у Саши, переложили его на кушетку. Порезали бинты, раскрыли рану на груди.
Он не знал, что они делали, – но показалось, что в грудь, меж ребер вставляют трубки зачем‑то. Показалось еще, что кожу по краям раны прихватывают специальными инструментами и оттягивают – заглядывая вовнутрь его тела – нет ли там чего интересного.
Было даже больнее, чем когда пытали. Саша снова заверещал, но не бился, не мешал им работать.
Казалось, что тело внутри – почти пустое, как у куклы. Пустое, но болезненное и очень горячее, и смотреть туда нельзя, и нельзя туда засовывать тонкие железные предметы, это бесчеловечно.
Орал и орал, пока все это продолжалось.
Потом один из врачей сказал спокойно:
– Ты чего кричишь? Мы уже ничего не делаем.
– Извините, – неожиданно чистым голосом ответил Саша и замолчал. Правда, уже ничего не делали.
Врачи отошли, спокойные, от кушетки, где тихо, как после буйного припадка, лежал Саша.
– Подрался с кем, что ли? – спросил только один врач. Саша подумал мгновение и сказал:
– Подрался.
Какая разница, что говорить.
Врачи помыли руки и исчезли. Осталась медсестра, старенькая, тихая и незаметная, как доброе привидение.
– Нашли чего у меня? – спросил Саша. – Операцию будут делать? Стекло есть внутри?
– Не нашли ничего. Зашили, и все. Не будет никакой операции, – ответила она.
Саша поверил.
– А ногу мою что не гипсуете?
– А что ее гипсовать? Просто ушиб. Ты вообще весь синий. Долго били, наверное.
Она не спрашивала ничего – Саша удивился этому.
Его привезли в палату. Еще кто‑то приходил… просили позвонить родственникам… он ответил, что – сирота… и буква «с», вылетевшая в дырку от зуба, как‑то особенно подчеркнула это сиротство…
Еще был врач… или два врача… трогали руки… давили на живот… капельницу поставили… Саша заснул.

* * *

На улице уже было светло, но необычно тяжелые веки скрывали Сашу от навязчивого света дневного. Впрочем, наверное, уже вечереющего света – он весь день проспал.
Саша лежал, легко вспоминая вчерашнее, не умом и не отбитыми мышцами, а чем‑то иным. И вспоминались не боль, не унижение, а теплая и отзывчивая пустота всего тела. Пустоту пытались нарушить, но она высвободилась, выжила и вытолкнула из себя боль, несколько сгустков красного и черного, холодные острия, зерна стекла…
И снова внутри шумело течением крови, еще немного нервным, но легким, легким. И там, где было сердце или душа, – все было легко и бестрепетно. Саша не пытался понять что‑то, дойти до чего‑то тихим и ленивым рассудком – но, кажется, впал в такое состояние, когда нежданно осознание чего‑то приходит само, незваное.
И он понял – или, быть может, ему даже приснилось – понимание того, как Бог создал человека по образу и подобию своему.
Человек – это огромная, шумящая пустота, где сквозняки и безумные расстояния между каждым атомом. Это и есть космос. Если смотреть изнутри мягкого и теплого тела, скажем, Сашиного, и при этом быть в миллион раз меньше атома, – так все и будет выглядеть – как шумящее и теплое небо у нас над головой.
И мы точно так же живем внутри страшной, неведомой нам, пугающей нас пустоты. Но все не так страшно – на самом деле мы дома, мы внутри того, что является нашим образом и нашим подобием.
И все, что происходит внутри нас, – любая боль, которую мы принимаем и которой наделяем кого‑то, – имеет отношение к тому, что окружает нас. И каждый будет наказан, и каждый награжден, и ничего нельзя постичь, и все при этом просто и легко.
Саша открыл глаза и убедился, что именно так все и обстоит. Рядом с его кроватью была тумбочка. Напротив стояла еще одна кровать. На кровати сидел человек и ел яблоко.
Человек увидел, что Саша открыл глаза, и помахал ему рукой, словно сидел на другом берегу и говорить не имеет смысла – трудно расслышать. Саша моргнул в знак приветствия.
Нет, все‑таки все еще болело, он понял это, моргнув и тем самым заставив дрогнуть несколько мышц на лице. И первая, малая боль словно дала сигнал всему телу, и оно заныло – повсеместно, тягостно и нудно.
Саша лежал и прислушивался к себе: все клокотало и разламывалось, словно внутрь его тела запустили железный половник, перемешали все органы, и они теперь мыкались, места себе не находя.
Увидел в углу костыль, по видимости, не принадлежавший соседу – тот передвигался на своих ногах, и весьма бодро, – дело у него явно шло к выздоровлению.
Саша попросил принести костыль.
– Помочь? – спросил сосед.
– Спасибо, – ответил Саша, снова почувствовав, как буква «с» просвистела мимо сказанного слова, выпав из него.
Сосед стоял рядом с кроватью, не поняв: «спасибо – да» или «спасибо – нет».
Саша зажмурился, поняв, что ему сейчас будет очень больно, невыносимо.
– Меня Лева зовут, – сказал сосед, – зови, если что, – и отошел.
Саша открыл глаза, мельком глянул на Леву и заметил, что Лева – еврей из той редко встречающейся породы роскошных евреев – черно‑ и пышноволосый, плотный, чуть полноватый, с яркими чертами лица, быстро передвигающийся и, по‑видимому, столь же быстро думающий, имеющий готовые ответы на очень многие вопросы, на бесчисленное их количество.
«С чего бы начать двигаться?» – думал Саша, пошевеливая пальцами ноги, напрягая то одну мышцу, то другую – все болели.
«Повернуться на бок? Спустить с кровати ноги?»
Начал делать все одновременно и застонал, не сдержавшись. Лева подскочил, придержал Сашу за плечи, потянул вверх бережно.
Саша едва не заплакал, так было нехорошо буквально везде.
– Господи, хоть что‑то у меня осталось неотбитое?… – спросил он, силясь улыбнуться.
Лева часто моргал, не зная, как еще пособить, чем пригодиться. Подсунул костыль.
– Помочь? – спросил опять.
– Нет‑нет.
Саша побрел, ежесекундно останавливаясь и кривясь, в уборную.
Вернулся, словно опять избитый – ходить, садиться и вставать приходилось в жутких муках. По дороге нянечка обругала – сказала, что ему «утку» принесли. Саша пробрел мимо с костылем, молча, готовый зарыдать, почти ненавидя свою беспомощность.
Завалился криво на кровать, застонав, и лежал потом молча, сжав зубы, елозя иногда языком в пробеле – там, где передний был выбит вчера, – когда именно выбили, Саша и не помнил, и вспоминать не хотел.
«Может, они вернутся меня добить? – подумал вяло. – Ну и вернутся…» Полежал еще и решил: «Дурак ты, Саша. Кто придет в больницу тебя убивать, что за бред…»
Позвали ужинать.
Пришла нянька, принесла еды, Саша не притронулся. От еды омерзительно пахло чем‑то живым и теплым.
Попросил Леву, бодро вернувшегося с ужина, отнести поднос с обедом обратно. Он сразу так и сделал.
Потом яблоко Саше предложил, розовое и крепкое.
Саша подержал его в руках и положил на тумбочку. Как‑то не хотелось без зуба вгрызаться, рискуя и остальные, как казалось – шаткие, поломать.
Но есть уже хотелось. Попросил у Левы нож и, взяв яблоко с тумбочки, начал резать его на маленькие кусочки, отправляя их в рот. Не жевал почти – разминал еле‑еле зубами, челюстью больной почти не шевеля.
– Прекрасное яблоко, – сказал Саша, сразу же внутренне поклявшись никогда не произносить слов с буквой «с», и тут же произнес: – Никогда не ел таких вкусных…
Лева смотрел на него внезапно повеселевшими глазами, искренне радостными. Он сидел на краешке койки, мягко покачиваясь и, казалось, готовый в любое мгновение даже не встать, а – подпрыгнуть.
– Тебя кто‑то избил? – спросил Лева.
Саша сморщился – ответить однозначно не хотелось, рассказывать все – не было сил.
– Ну, не рассказывай, если не хочешь, – сказал Лева.
Саша кивнул.
– У тебя есть мобильный? – спросил.
Лева быстро открыл верхний ящик в тумбочке и дал Саше телефон. Саша держал его в руках, раздумывая, куда позвонить.
Не матери, конечно.
«В бункер позвоню…» – решил.
Когда представился и в нескольких словах рассказал дежурному, кто он и где, понял, что не знает ни номера больницы, ни названия отделения, ни номера палаты и даже этаж представлял смутно. Вроде, второй. Оказалось, третий – Лева все подсказал.
– Что случилось‑то? – спросил дежурный.
– Расскажу потом, – ответил Саша.

* * *

…Кого он не ожидал увидеть – так это Рогова.
Вошел минут через сорок сильный и спокойный, улыбнулся, что было особенно приятно, – Рогов редко улыбался. Саша в ответ тоже растянул губы потрескавшиеся, и дырку на месте зуба показал.
– Эка тебя рихтанули, – сказал Рогов, стул придвигая к Сашиной кровати. Саша смотрел на Рогова почти с нежностью. Пришло понимание, что он не один, и у него есть братья. Вот Рогов – брат, выкладывает из пакета кефир, фрукты, хлеб, кусок ветчины.
– Можешь говорить? – Рогов внимательно разглядывал Сашу, словно пытаясь по лицу и по виду товарища понять как можно больше – и лишнего не спрашивать.
Саша кивнул: могу.
Лева, лежавший на кровати, спросил:
– Мне выйти?
Саша подумал и ответил:
– Да мне все равно. Лежите… Рогов даже не обернулся на Леву.
С трудом шевеля челюстями и выговаривая слова, Саша рассказал. Вкратце, без особых подробностей, так чтоб Леве не было ясно, о чем речь:
«Позвонила Яна… Телефон до этого сама дала… Взяли на улице… Были в отделе… Потом были в лесу… Спрашивали, кто организатор акции в Риге…» – и прочее.
– Сам дополз, да. К дороге. А дальше забыл. Кто‑то подобрал… Или «скорую» вызвали. Кажется, «скорую».
Рогов пожевал губами, раздумывая.
– Пока ничего делать не будем, – сказал он. – Тебе надо отлежаться. Милиция приходила к тебе?
– Нет.
– Странно, должны была прийти…
– Ты‑то откуда тут? – спросил Саша.
– Так, надо было. Разыскали.
– А что там… в Прибалтике?…
– Там все замечательно. Пять человек спрыгнули с поезда, прямо в окно, на скорости семьдесят километров… Как не убились, хер их знает. Четверо добрались до Риги, только один ногу сломал, из Нижнего пацан – его на третий день в лесу лабусы нашли, он в сторону России полз. Тем временем остальные башню взяли и держались там шесть часов… Журналисты успели прилететь чуть ли не из Японии за это время… Скандал на всю Европу… Много народу в бункер звонило, благодарили. Матвей только в бегах пока.
– А Яна?
– А про Яну потом поговорим. Она здесь.
– Ее не взяли?
– Она в бункере.
Рогов ушел, и Саша заснул, не в силах ни о чем думать.
Проснулся утром, очень голодный. Лева читал что‑то – на кровати его и на тумбочке лежала кипа книг.
Увидел, что Саша пошевелился, пожелал ему «доброго утра», заинтересованно улыбаясь. Явно хотел пообщаться.
– Доброе утро, – ответил Саша одними губами.
– Чай будешь? – спросил Лева. В руках у него уже был кипятильник.
Саша моргнул благодарно.
Хотелось почистить зубы – во рту словно кровавая кашка налипла на небо. Но щетки, конечно же, не было.
– Я так понял: вы «союзники», Саш? – спросил Лева за чаем.
– Они, – ответил Саша, избегнув наименования партии, начинающейся на букву «с».
Лева кивнул.
– Я слышал про вашу акцию в Риге. Вы молодцы. Саша промолчал.
До вечера они на эту тему не разговаривали. Сашу вызывали на процедуры, Лева помогал ему вставать, костыль подавал. На завтрак Саша отведал фруктов, обед – проспал, а на ужин даже поел немного манной каши – ее Лева принес из столовой. Каша показалась необыкновенно вкусной, и чай после нее – тоже.
Почувствовал впервые – что выздоровеет легко, верней, уже выздоравливает. И еще раз с удовольствием подумал – что выдержал тогда, выдержал.
Саша пришел в замечательное расположение духа.
Даже улыбнулся в ответ Леве, который всегда улыбался, если встречался с кем‑то глазами, но не униженно как‑нибудь, не просительно – а как бодрый, сытый и веселый пес размахивает хвостом в знак приветствия.
Как‑то неприметно они разговорились. Саша из приличия узнал, как угодил в больницу Лева (и сразу же забыл, что он ответил), Леву, в свою очередь, более всего интересовали «союзники» – он словно и не ожидал встретить живого экстремиста и, похоже, радовался своей удаче, как естествоиспытатель. Даже руки порой потирал – и толстые пальцы его не вызывали раздражения, напротив, казалось, что такой мягкой, теплой рукой очень хорошо гладить по голове кудрявого, черноглазого пацана, сына. И здороваться с такой рукой тоже хорошо, она плотная, но не стремится проломить к черту все суставы разом.
– Нет, вы, конечно, прекрасный цветок в политике, уникальный, – говорил Лева, и Саша немного морщился от этих «цветков», без особой обиды, конечно. – Но что вы хотите? Знаешь, я готов тебе признаться – я был за вас долгое время, пока вы были равно далеки и от «левых», и от «правых», и от патриотов, и от либералов. Мне показалось, что вы пришли, чтобы создать новую почву, взамен старой, потерявшей свое плодородие, вообще все потерявшей.
– Кроме могил, – сказал Саша.
– Да‑да, кроме могил, – согласился Лева и сразу поехал дальше, вдогонку за своей мыслью. – Но последнее время мне начинает казаться, что вы соскальзываете… ну, условно говоря, в черносотенство. Нет? Я, конечно, не о Риге говорю – этих полицаев неумных давно надо поставить на место. И естественно, я не говорю о том, что вы собираетесь «бить жидов» – слава Богу, от вас этого ждать не приходится. Но от вас исходит такое ощущение, что вы никак не можете выбраться из догм этих престарелых, никчемных идеологий, что все существование Руси, начиная от… Василия Третьего или Иоанна Грозного – и вплоть до большевиков – витали над страной, ничего, кроме крови и хаоса, не принося.
– Откуда тогда вся эта страна взялась, если… кровь и хаос… – «хаос» просвистел в Сашин зуб.
– Она из этой крови и из этого хаоса слеплена, это же очевидно, Саша, и история каждые сто лет повторяется, ходить по кругу, сначала кровавый мороз, потом оттепельные сопли, потом хаос, потом кровавый мороз… И так далее…
– Ну, пусть будет так, мне все равно, – честно признался Саша.
– Как «все равно»? – искренне удивился Лева. – А зачем тогда вы? Что вы делаете? Опять хотите кровавого мороза? Вот лично ты – ты можешь сформулировать вашу идею?
Саша пожал плечами.
– Понимаешь, – не унимался Лева, – я хочу видеть в «союзниках» футуристическую антропологию, а вы говорите только о навязшем в зубах «национальном будущем».
– Хотя нации никакой нет, – подсказал Саша, вспомнив о Безлетове.
– Саша, голубчик, ты меня упрощаешь, – сказал Лева, – напротив, нация есть – она просто жаждет освобождения. Не нужно создавать новой нации, нет. И не нужно заселять страну чужаками. И не нужно самим уходить в резервации, чтобы сберечься. У нас уже есть народ. Но не тот, что бьет себя в грудь и кричит про «Рас‑сею». Те, кто кричат, – они, в сущности, чужаки. Нахлебники. Народ – другой. «Новый‑хорошо‑забытый‑старый», я бы его назвал. Понимаешь? Вот те люди, что мирно сеют и мирно пашут, и всех видели в гробу – и «почвенников», и «космополитов» – потому что они только мешают пахать и сеять.
– А чем этот «новый‑хорошо‑забытый‑старый» народ противоречит коробящей тебя идее «национального будущего»?
– Потому что идея «национального будущего», Саша, подсунута вам злыми и неопрятными «почвенниками» и противоречит антропологии. Эволюции противоречит! Она, эта идея, продолжает этот вечный круг – от крови до хаоса, о котором я тебе уже говорил.
– А у тебя есть другая идея?
– Саша, я который раз тебе повторяю – нужно вырваться из этого круга, отринуть и «славянофилов», и «западников», и остаться в изначальном виде, без всего этого наносного…
– Что нанесла русская история за тысячу лет, – закончил Сашка в тон Леве, в сотый раз удивляясь нездоровому обилию буквы «с» в русском языке.
– Это отдельный вопрос, Саша, что она нанесла. Очень много для того, чтобы помочь постичь мир, но очень мало для того, чтобы жить в этом мире.
– А мне хорошо живется.
– Да, особенно судя по твоему цветущему виду.
– А я живу не в России. Я пытаюсь ее себе вернуть. У меня ее отняли.
– Одни палачи отняли Россию у других палачей. И неизвестно еще, какие из палачей лучше. Нынешние тебя хотя бы в живых оставили.
– Это вообще неважный вопрос – кто бы оставил меня в живых, – начал раздражаться Саша. – Я готов жить при любой власти, если эта власть обеспечивает сохранность территории и воспроизведение населения. Нынешняя власть не обеспечивает. Вот и вся разница.
– Да здесь, в этой стране, кровь всегда текла непомерно и жутко, Саша, о чем ты говоришь, – развел руками Лева.
– Лева, отстаньте, – Саша неожиданно перешел на «вы», – «всегда текла», а бабы рожали и рожали, и народу ни разу меньше не становилось. Аккурат на всю страну хватало. – Саша сам удивился, откуда, из какого закоулка детства вылетело это нелепое «аккурат». – И вот теперь вдруг перестало хватать.
– Потому что рожать надоело! – всплеснул руками Лева. – Сколько можно кормить эту ненасытную «русскую идею» своими детьми!
– Только они и думают о русской идее, когда рожать не хотят.
– Саша, не злись, – улыбнулся Лева.
Саша не ответил. Он действительно злился. Сам не зная отчего. От того, что влез в этот спор.
В этот вечер они больше не разговаривали, по крайней мере, об «идеях», но на следующее утро, зацепившись за какую‑то новость, из радиоточки прозвучавшую, начали разговор заново, фактически сначала.
Лева острил.
Он говорил, что Россия «теоретически – лошадь, а практически не везет», о том, что «там, где в России начинается совесть, – сразу вступает в силу история болезни», и еще много подобного.
– Нет, ты скажи, есть у вас идеология? – не унимался он. – Или вы просто валяете дурака, используя убогий словарный запас всего этого отребья красно‑коричневого? – взывал Лева, немного смягчая улыбкой резкость своих слов.
– Во‑первых, они не отребье, Лева, – без улыбки отвечал Саша. – Во‑вторых… а во‑вторых, никаких идеологий давно нет… В наше время идеологичны… инстинкты! Моторика! Интеллектуальное менторство устарело, исчезло безвозвратно.
– А как же твои красно‑коричневые?
– Ни почва, ни честь, ни победа, ни справедливость – ничто из перечисленного не нуждается в идеологии, Лева! Любовь не нуждается в идеологии. Все, что есть в мире насущного, – все это не требует доказательств и обоснований. Сейчас насущно одно – передел страны, передел мира – в нашу пользу, потому что мы лучше. Для того чтобы творить мир, нужна власть – вот и все. Те, с кем мне славно брать, делить и приумножать власть, – мои братья. Мне выпало счастье знать людей, с которыми не западло умереть. Я мог бы прожить всю жизнь и не встретить их. А я встретил. И на этом все заканчивается.
– Но это анархизм какой‑то, – сказал Лева, кажется, вполне довольный ответом Саши.
– Лева, мне просто не хочется тебя обижать, – Саша, до сих пор смотревший в потолок – так ему было легче думать и говорить, повернулся‑таки к собеседнику. – Не хочется, но я скажу. Это не анархизм. Это – предельная ясность. Мне, Лева, предельно ясно, что мы – красно‑коричневая партия. Мало того, Лева, вот тот «новый‑хорошо‑забытый‑старый» народ, который ты наделил столькими прекрасными качествами, и трудолюбивый‑де он, и добрый, он тоже самый что ни на есть «красно‑коричневый». Ты его себе придумал, его нет. Он сам себе выбрал эту судьбу, и она ему, наверное, нравится.
– Ему нравится, что вся его история – это смена властью способов пыток? – здесь уже Лева стал злиться. – А когда он, этот народ, вконец звереет, он начинает «бить жидов».
– Ой, Лев, ну давай не будем об этом… Русские вообще не знают, кто такие евреи и что они существуют в природе. Еще десять лет назад один из тысячи знал, что Марк Бернес это, оказывается, еврей. И уж тем более Утесов. Антисемиты в России во все времена были либо хохлы… с фамилией, скажем, Гоголь, или, например, Чехов, или Булгаков… либо поляки, с фамилией Достоевский… На худой конец, какой‑нибудь Лавлинский… Блок еще, голландец, как о нем говорили, тоже… А теперь еще Куняев, который, скорей, в татарву пошел родом… Остальные антисемиты в России – сами евреи И вообще мне это неинтересно.
– Так‑таки евреи? – все‑таки спросил Лева.
– В крайнем случае, сумасшедшие или неудачники, – миролюбиво согласился Саша.
– А если вся страна состоит из сумасшедших и неудачников? – не без ехидства поинтересовался Лева.
– Я не знаю, что это за страна… Среди евреев, к слову, неудачников меньше, чем среди русских, а сумасшедших больше.
Лева замолчал, насупясь, и дышал глубоко, через ноздри.
– Дело совершенно в другом, – сказал Саша, решив договорить, раз уж начал. – То, о чем мы заговорили, тема совершенно наносная, даже навязанная, – здесь Саша чуть не сказал «навязанная вами», – и о ней вообще надо забыть.
– И в чем же дело?
– А дело в том, что есть только родство, и ничего кроме. Понимание того, что происходит в России, основывается не на объеме знаний и не на интеллектуальной казуистике, используя которую можно замылить все, что угодно, любой вопрос, а на чувстве родства, которое прорастает в человеке уже, наверное, в детстве, и потом с ним приходится жить, потому что избавиться от него нельзя. Если ты чувствуешь, что Россия тебе, как у Блока в стихах, жена, значит, ты именно так к ней и относишься, как к жене. Жена в библейском смысле, к которой надо прилепиться, с которой ты повенчан и будешь жить до смерти. Блок это гениально понял – о жене. Мать – это другое – от матерей уходят. И дети другое – они улетают в определенный момент, как ангелы, которых ты взрастил. А жена – это непреложно. Жена – та, которую ты принимаешь. Не исследуешь ее, не рассматриваешь с интересом или с неприязнью: кто ты такая, что ты здесь делаешь, нужна ли ты мне, и если нужна – то зачем, но любишь ее, и уже это диктует тебе, как быть. И выбора в этом случае не остается никакого. Неправда, Лева, когда говорят, что жизнь – это всегда выбор. Все истинное само понятие выбора отрицает. Если у тебя любовь, скажем, к женщине, у тебя уже нет выбора. Или она, или ничего. И если у тебя Родина… Здесь так же…
Саша неожиданно устал. Он даже не догадывался, что может так долго говорить. Мало того, он никогда особенно и не думал о том, что говорил сейчас. Наверное, неформулируемое все это лежало где‑то внутри и сразу сложилось воедино, едва случилась необходимость.
Лева в ответ пожал плечами.
Помолчав, он сказал:
– Можно спорить с тем, кто ищет истину, с тем, кто хочет утвердиться в своем мнении, спорить бесполезно.
– Ты ничего не понял, – ответил Саша.
– А ты ничего не сказал. Так и поругались.
Неприятно было лежать молча, продолжая мысленно переругиваться, но, к счастью, пришел Рогов. Снова с фруктами. И с сигаретами. И даже денег немного принес. От Матвея, как выяснилось.
Они ушли курить.
– Матвей объявился, – рассказал он новости. – Все вроде нормально.
«Контора» отчего‑то оставила их в покое.
Саша молча слушал.
Ему как‑то полегчало сразу. Рогов был внятный и упрямый – исходило ощущение, будто он воспринимал мир как механизм, где что‑то изогнулось и надо выправить, чтобы не сбоило.
– Короче, тебе больше всех досталось, – сказал Рогов.
– Еще не ясно, что там делают с нашими пацанами в Латвии, – ответил Саша.
– Эта да, – согласился Рогов.
«Почему все‑таки Яну не тронули?» – подумал Саша.
И, словно догадавшись, о чем Сашка думает, Рогов сказал:
– Сразу после того как тебя взяли, видели Яну, выходившую из ФСБ.
Саша вперился в Рогова.
– И чего?
– И ничего. Об этом сказали Матвею, он кивнул и велел не трепаться.
Саша смолк.
– Ничего не понимаю, – сказал он.
Они покурили снова, и, уходя, Рогов еще раз огорошил, на этот раз куда больнее:
– Мать твоя звонила в бункер. Спрашивала, что с тобой… У тебя дедушка умер, сказала.
– Когда звонила? – быстро спросил Саша.
– Позавчера.
– А ты что не передал мне?
– А что бы ты сделал? Поехал бы? Верхом на «утке»…
Проводив Рогова, Саша улегся на кровать – в голове все расползалось, ни о чем не получалось думать определенно.
Дед умер… Нет теперь больше других Тишиных. Он один – Саша.
Ночью дедушка приснился. Последнее время Саше вообще часто снилось что‑то. Дедушка сидел на паперти, просил подаяние.
Проснулся – чуть не заплакал.
«К чему такое?» – думал.
Лева молчал, сосредоточенно читая. Страницы перелистывал быстро. Саша пригляделся к книгам его – чего только не было, учебники какие‑то, классика европейская, новомодное нечто, даже один «женский роман» в дрянной обложке.
«Обиделся, и черт с ним», – подумал Саша.
Лежал, вспоминал деда – как тот умирал спокойно. Думал – врожденное это спокойствие перед смертью или – от усталости появившееся?
Детство слабо помнилось. Лицо деда мелькало, никак нельзя было зацепиться, вспомнить – как тот хмурился, как говорил. Куда‑то уходило все, неостановимо…
После обеда Сашка загрустил совсем и, сам не зная зачем, сказал вдруг:
– Лев, да не обижайся ты.
– Бог с тобой, я не обижаюсь, – сказал Лева. Но не улыбнулся. Посмотрел на Сашу, вернулся к книге, но видно было, что читать не может. Скользит глазами по строкам и вновь в верх страницы возвращается.
Саша курить ушел, чтоб Лева так не мучился.
«Он ведь хороший очень человек, – думал Саша. – Зачем мы с ним разругались?…»
Курить было приятно, в первые дни от курения голова кругом шла, а сейчас – ничего. Успокаивало.
Деда было жаль… Но Саша уже как‑то свыкся с мыслью, что дед уходит, что вот‑вот оборвется.
И поэтому не саднило невыносимо, как после отца.
«Или, может быть, что‑то изуродовали во мне? – думал Саша. – Где‑то внутри сбили жилку жалости, оборвали ее… А?»
Никто не откликался, и Саша махнул рукой.
На другой день Леву выписали.
Они пожали друг другу руки. Лева сказал что‑то неважное, о том, что – «выздоравливай».
Потом еще сказал:
– Человечество вновь и вновь повторяет те же шутки. Дает волю одним и тем же чувствам.
– Поиску справедливости? – немного невпопад, то ли спросил, то ли утвердительно сказал Саша.
– Нет, – ответил Лева.

* * *

У Саши сняли швы с груди. Смешные такие нитки – он смотрел на них удивленно. Думал – надо же, человек, как кукла, вот можно взять так его и зашить. Или распотрошить.
Вскоре Сашу выписали – он вроде бы оклемался.
Шел по улице неспешно, обросший, как пес. Хромал и держался за грудь. Екало иногда больно – будто кусочки стекла остались где‑то там, внутри. Но все равно было хорошо. И на улице пахло поздней осенью.
Грустил лишь оттого, что Яна так и не пришла ни разу.
…Добрел до какой‑то лавочки.
Сидел на ней, притихший, прислушиваясь к себе, словно на улице целый год не был. Замерз, правда, быстро.
Добрался, прихрамывая, до метро, ехал в полупустом вагоне, чувствовал себя солдатом, которого почти убили, угробили, а он выжил. И едет теперь, и никто не знает, что было с ним.
Вообще Саше были чужды такие мысли полудетские, но сейчас что‑то разнежило.
То о деде подумает, то о Костенко… То о Леве.
«Лева – прав, – так думал. – Государство – палач. Раздевает догола и бьет в солнечное сплетение».
«Но это не мое государство. Оно чужое… Или ты ему чужой, Саш?»
«Нет, не я. Оно чужое всем. Его надо убить».
Еще думал о том, что сказал Леве о родстве, и спрашивал себя: «А есть ли у тебя самого это самое родство?… Помнишь, как ты сбежал из своей деревни… Есть родство, ты?»
«Есть. Есть. Только я не знаю слов, чтобы это доказать».
«Ну‑ну… А Яна?»
«А что Яна?»
«Она родная? Жена тебе? Ты ведь предал ее, когда было больно… Проклял даже?»
«Отстань, не хочу говорить. Не хочу. Не предал. Не проклял. Просто было очень больно».
И куда‑то спрятался от своих мыслей. Разглядывать кого‑то стал. Мужика напротив, девушку некрасивую, ребенка… Особенно ребенка: тот глазел умилительно, полуторагодовалый, наверное. Очень хороший. Зверок, да. В бункере его встретили радостно, обнимали – Саша просил: «Полегче».
Матвея не было, Яны тоже.
Черт его знает, хотел ли увидеть Яну, – не мог разобраться никак. Хотел, наверное. Только стеснялся немного своего выбитого зуба, гадко небритой и похудевшей рожи.
Поскорее лег тихо, где‑то в уголке, в дальнем, темном помещении бункера. Пацаны где‑то за стеной галдели, было от этого уютно на душе. Заснул.

* * *

Утром все собрались на митинг – и Саша решил пойти, хотя с утра оказалось, что он слабый еще и ходить быстро не умеет. Но хотелось все‑таки. Например, для того, чтобы Яну увидеть. Несмотря на выбитый зуб и вид смурной.
Саша любил эти гулкие, бешеные хождения по городу, с криком и гиком. Вокруг – флаги безумные, внутри – ощущение торжества.
Распугивая народ в метро, «союзники» направились к месту общего сбора. Шумели, вызывая неприязненные взгляды проходящих мимо. Впрочем, иногда смотрели хорошо, или, по крайней мере, с интересом: «Какие славные дикари тут бродят…»
Саша всегда легко себя чувствовал внутри гомонящей, разномастной толпы, сразу становился ее малой, но цепкой составляющей.
Сошлись у памятника революционного писателя, выстроились в ряды. Памятник стоял как черный, застывший пожар, бросая прямую, длинную тень. В толпе Саша приметил и «своих» – пацанов и девчонок из его города, его отделения. Был Шаман – здоровый, черноволосый тип. Паяла был – музыкант, сумасшедшие и честные глаза на красивом лице. Дальнобойщик приехал – действительно, раньше гонял по стране, самый взрослый в отделении… Позик был, брат Негатива, с потемневшим лицом: улыбнулся он так, что Саша чуть не расплакался, обнял его нежно. Еще какая‑то юная поросль – «союзники» нового призыва.
– А ты кто? – спросил Саша, вглядываясь в девушку, девочку юную.
– Вера, – ответила.
Молодая пацанва косилась на Сашу стеснительно: знали о том, что с ним произошло, уважали за это. Но таких, как он, в партии, переживших и побои, и тюрьму, и голодовки, было много, десятки, а может, уже и сотни. Сашка немного стеснялся внимания.
…После недавнего раздора в центре столицы власти решили нагнать несусветное количество милиции. Сашка поначалу вообще не поверил, что митинг и шествие разрешат – но в бункере объяснили Сашке, что если б их шумную прогулку прикрыли, они бы несанкционированно собрались в непредсказуемом месте. Пришлось бы всех разгонять, и неизвестно, что бы из этого вышло.
«Боятся, сволочи», – подумал Саша. Понравилось, что боятся. Широко шагая, крича во всю глотку, они шли по Москве. С тротуара, где останавливались прохожие, еще издалека оборачиваясь на гул и топот, «союзников» было не разглядеть толком – колонна была окружена с обеих сторон двумя рядами милиции.
Печатали шаг – словно отмеряли свою территорию. Кричали: «Революция!» Саша приметил Рогова, с жесткими скулами и темным взглядом. Рогов кричал вместе со всеми, громко, упрямо, уверенный в том, что делает нужное дело. Костя Соловый, шедший меж двух очаровательных «союзниц», размахивал огромным флагом на четырехметровом пластиковом и оттого легком древке. Флаг носился в воздухе, как живой.
Саша сначала шел в рядах, но потом понял, что – задыхается и грудь саднеет.
Побрел к тротуару, уставший, в куртке с чужого плеча – подарили в бункере.
Милиция нехотя его выпустила. Смотрели ненавистно. А Саша на них – спокойно. Подумал неожиданно для самого себя, что хочет убить каждого из них – и не будет жалко.
За Сашей рванулась было Верочка, с которой только что познакомился, но ее не пустили, оттолкнув грубовато.
«Козлы», – подумал Саша. Вступаться не стал.
На площади, куда колонна пришла через полчаса, устроили митинг. Когда Саша добрался туда, Матвей уже выступал на грузовике – бледный, с черными глазами. «Союзники» вслушивались, подрагивая, готовые сорваться в любое мгновение – повторить то, что сделали недавно в Москве.
Неожиданно Саша приметил на грузовике и Яну. Она стояла с краю, серьезная, красивая, в кожаном пиджачке, свитерке полупрозрачном, с «дырочками».
«Не холодно ей?» – подумал Саша.
Пробрался к грузовику, встал позади, колесо трогая носком ботинка. Неподалеку курили двое мордоворотов, с задами и ляжками мужики, оперативники в штатском.
Саша услышал их разговор.
– Президента козлят, твари! – говорил один другому, кивая на грузовичок с выступающими. – Взять бы их всех и отхерачить по одному. Лично бы изуродовал каждого.
Саша отвернулся, внутренне вздрогнув, то ли от ужаса, то ли от неприязни или, скорей даже, гадливости.
«А что если я сейчас своих увижу? – подумал Саша о тех, кто истязал его. – Что тогда делать? Молча смотреть на них? Спрятаться?»
Знал, конечно, что не станет прятаться – да и кто его тронет, когда вокруг сотни «союзников». И все равно накатила липкая, душная волна… Стрельнул у кого‑то сигарету, отошел чуть в сторону, на лавочку присел, закурил. Пальцы дрожали.
Задохнулся на секунду, когда неожиданно Яна присела рядом.
– Привет, – поздоровалась.
Саша кивнул, рта не раскрывая, стесняясь отсутствующего зуба.
– Как ты? – спросила Яна. Саша пожал плечами.
– Нормально, – ответил, слово подобрав. – Терпимо.
Заметил, что она подстриглась короче. От этого стала выглядеть жестко и даже зло.
«Но очень красивая, все равно…» – подумал Саша.
– Ты не уходи, Матвей хочет с тобой поговорить. Здесь возникла идея: надо уголовное дело возбудить, – сказала Яна. – По факту твоего избиения. Ты как?
– Я не знаю, мне все равно… – ответил Саша и замолчал.
Дурно было как‑то и затошнило немного.
– Что молчишь? – спросиа Яна.
– Ты почему не пришла ко мне? – спросил. «Грубо и глупо получилось», – сам сразу понял.
Яна, показалось Саше, иронично хмыкнула, в том смысле, что зачем мне к тебе было приходить, разве я жена тебе? Мало ли у нас людей в тюрьмах и больницах, ходить ко всем…
Она не ответила на его вопрос, тоже достала тонкую, изящную сигарету – тонкими пальцами с ярко накрашенными ногтями.
Саша и у нее стрельнул закурить, только сейчас заметив, какие у него ногти отросли, с грязной окаемкой – нечем постричь было, один раз только тайком взял у Левы ножницы, попросить как‑то неприлично было, может, он брезговал…
Сжал руку, курил в кулак – как урка.
– Залечили тебя? – спросила Яна. – Не болит ничего? Саше снова по ее голосу показалось, что ей все равно – залечили его или нет, болит что или отболело.
– Отчего меня взяли, ты не знаешь? – спросил он вдруг. – Тебе не кажется, что ты меня пропалила? Что из‑за тебя все?
Яна посмотрела на него внимательно, даже удивленно.
– Придурок, – сказала. Встала и пошла.
Саша тоже встал, Матвея не дожидаясь, поковылял к метро. Добрался до вокзала, купил билет на электричку – на поезд денег не хватило, – и двинул в сторону дома.
Электричку трясло, она громыхала, словно дырявая посуда. И сквозняки нехорошие гуляли по вагону.
Ехал с ледяным лицом.
Незаметно задремал, под грохот колес, кутаясь в куртку зябко. Во сне рука затекла, примнилось, что – опять в наручниках и будет больно сейчас – вскрикнул в ужасе, проснулся.
Сосед напротив смотрел испуганно.
Саша сглотнул слюну. Зажмурился от неприязни ко всему, что вокруг: за окном, в прошлом, в будущем.
Вспомнил еще, как снились только что колеса, лязгающие внизу, под ногами. И были подобны эти колеса мясорубке, накручивающей и перемалывающей хрусткое и ломкое. Во сне летели из‑под колес комья черной, сырой земли, шпалы, еще что‑то, белое, твердое…

Глава девятая

В первые дни декабря, когда сыпал тяжелый – из жесткой и злой крупы – снег, пришли из Риги вести, что пацанам, «союзникам», участвовавшим в акции, дали по пятнадцать лет тюрьмы. Пришили какую‑то несусветную статью о терроризме, которого не было ни в каком виде: влезли в башню и забаррикадировались – никого булавкой не укололи. Граната, которой «союзники» угрожали охранникам, была муляжной.
В новостях показывали брезгливое лицо судьи – седая грива, тонкие губы, злые глаза. Луакразе… Луаркезе… Лукрезее… – Саша сразу забыл его фамилию. О судье рассказали, что на его счету семнадцать ветеранов Красной армии, посаженных в латвийскую тюрьму в последние два года. Несколько из них умерли в заключении – один от старости, второго не откачали после голодовки… Еще один старик мельком попал в телерепортаж – показали архивные съемки, где его, страдающего болезнью Паркинсона, с трясущимися руками, ввозят на кресле в клетку. Судья что‑то листает в это время, материалы дела…
– Его ведь убить надо, – сказал Саша устало.
– Надо, – спокойно ответил Рогов, они с Матвеем нагрянули в гости.
Сидели за столом, пили чай. Матвей прихлебывал кипяточек, смотрел на парней, щурясь. Когда Саша произнес «убивать», Матвей остановился на нем взглядом, словно взвешивая, насколько серьезно это было сказано.
Саша поймал взгляд, и понял его, и спокойно посмотрел Матвею в глаза.
– Да, Матвей, – сказал он.
Матвей коротко кивнул и перевел разговор на иное.
Когда допили чай, он позвал пацанов на улицу, оставив свой мобильник в квартире. И Рогов тоже оставил. А у Саши его и не было, мобильного, с тех самых пор.
– Матвей, мне нужно знать. – сказал Саша, когда вышли в подъезд. – Что тогда случилось? Кто виноват, что меня взяли? Почему был пропален мобильник?
– Извини, сразу не сказали тебе, Сань, – спокойно ответил Матвей, обернувшись, он шел тремя ступеньками ниже, и замолчал. На улице закурил, задумавшись ненадолго.
– У нас такой человек появился в свое время… – рассказал Матвей. – Спец мы его называли. Сразу предложил нашим ребятам уроки с ними проводить по рукопашке. Денег не просил, секретов не выведывал – мы согласились. Он занимался с нашими месяца полтора или даже больше. Не лез никуда, говорю. Поэтому и вопросы к нему исчезли – засланный казачок он или нет.
Кувыркаются себе ребята, и ладно. А потом он как‑то предложил несколько сотовых телефонов – нам они нужны были, а денег, сам знаешь, у партии нет. Спец сказал, что в какой‑то точке работает по приему старья этого, мобил. Мы проверили – действительно работает. И взяли мобилы у него. А после того как ты влип – и Спец вдруг пропал… По другим мобилам о других акциях шла речь – эти акции срочно пришлось отменить. А с тобой… ну, все ясно с тобой. Ты спас нас.
– Да ладно, спас, – отмахнулся Саша, – я действительно ничего не знал.
– Спас, спас, – сказал Матвей, улыбаясь. – Мне на третий день один хороший человек слил из «конторы», что брать нас не за что – ничего не нарыли. Ты мог бы сказать, но ты смолчал.
– А те, что в Латвии? – спросил Саша.
– А «контора» латвийская с нашей не общается. Лабусы вообще считают, что наша «контора» это все и устроила…
– А Яна?
– А что Яна? Ее вызывали в «контору», у нас там уже свои знакомые опера, ну, в каком смысле знакомые, – курируют нас. Она пришла, сказала, что ничего не знает. Они помыкались с ней – и отпустили. И вообще, по ходу, никого, кроме тебя, не взяли. Просто не за что было. Чисто мы сработали, пока рижскую акцию готовили. Ни одного прокола. Ты у них единственным шансом был… Удивляюсь, честно говоря, что тебя не угробили вообще, пытаючи. Ты как сам?
– Все зажило, как на собаке.
– Обычно говорят, «как на кошке».
– А на мне, как на собаке. И очень хочется сделать что‑то дурное. Нет никаких предложений?
– Мы не можем здесь работать, – сказал Матвей. – Недавно меня вызывали… В общем, я был в Кремле.
– Ни фига себе, – удивился Саша. – В том самом?
– В том самом. Где президент сидит.
– Ты не у президента был, случайно?
– Нет. Не скажу, у кого. У очень большого человека. Он сказал: или вы заткнетесь, или Костенко получит пятнашку и вас начнут отстреливать. Он очень убедительно это сказал. Честно тебе признаюсь: если нас начнут отстреливать… ну, к этому нужно давно быть готовыми. И мы готовы. Хотя на рожон раньше времени не полезем. Но если Костенко посадят на пятнадцать лет, это – дрянь дело.
– А если его все равно посадят?
– Есть шанс, что не посадят. Подождем до суда.
– И… что?
– Мы будем работать не здесь. За границей будем работать. Мы, собственно, уже начали. И продолжим. Повод есть.
Матвей посмотрел на Сашу, легко, взглядом не давя, не спрашивая ничего.
– Я уже понял. Я готов, – ответи Саша.
– Оружие нужно, – сказал Матвей. – Сможете найти?
Саша пожал плечами:
– Постараемся.
– Как найдете – приезжай в Москву. Я дам тебе рекомендации: как и что. Все адреса. Где он живет. А дальше – сам. Только фотографии нужны твои. Как на паспорт. Есть? Дашь тогда сейчас…
Они вернулись домой, мама уже пришла, суетилась на кухне. Саша ничего не сказал ей, когда приехал из Москвы. Перестал ходить по квартире – как бывало раньше, – в шортах, без майки, чтоб мать не заметила шрамов на груди.
Но выбитый зуб и то, что он хромает, она заметила.
«Подрался», – сказал тогда Саша. Потом хвастался новым зубом – вставил.
«Каков клык, мам?» Смотрел на нее и думал: «Так много слез в твоих глазах. Сморгни, мама, это невыносимо».
Но так и не сказал ничего. И она смолчала, не спросила.
Саше даже показалось, что он угадал ее мысли. Мать думала: «Он не сделает ничего худого, он не может…»
А он может. И хочет.
– У тебя гости, – сказала она, улыбаясь. И улыбалась уже без испуга и скрытой неприязни, как раньше, встречая «союзников» дома, – а легко. Наверное, передумала много и поняла, что изменить уже ничего не сможет. Да и ребята были хорошие на вид, и Матвей, и Рогов. Поздоровались очень приветливо.
– Мам, мы бы поели что‑нибудь, – сказал Саша.
– Пельмени будете?
– Будем‑будем.
Пельменей мама положила штук по тридцать каждому, и еще небольшое ведерко салата заготовила, и сыра нарезала щедро.
Искоса посматривая, расставила тарелки и вышла.
Матвей рассказывал забавные истории о «союзниках». Откуда‑то недавно нагрянул Веня, невесть где пропадавший. В ту же ночь поучаствовал в ночной «атаке» на латвийское посольство – когда стены этого здания забросали бутылками с краской, выведя на фасаде черную надпись: «За наших стариков – уши отрежем!»
Веню гоняла милиция по дворам, но так и не поймала – он умудрился зарыться в мусорном контейнере. Веня утверждал потом, что в контейнере были только большие целлофановые мешки и никаких осклизлых объедков, но ему не поверили. Самое интересное, что у милиции мелькнула мысль – может, он здесь, в помойке, потыкали немного резиновыми палками, но рыться побрезговали.
Зато вчера Веня попался сам: как написали в желтых газетах, «эсэсовец» совершил нападение на Санта‑Клауса.
Дело в том, что в Москве в нескольких местах второпях расставили снежные изваяния Санта‑Клауса. И одно из них Веня, находившийся в состоянии алкогольного опьянения, разбил лопатой – из ненависти к буржуазному, по его мнению, празднику «Новый год» и к его обильно бородатому вестнику.
В Питере пацаны‑«союзники» насадили прямо на шпиль здания администрации чучело президента, что, собственно, и послужило поводом для вызова Матвея в Кремль, а в Рязани вывели на митинг стадо баранов, голов в тринадцать, с табличками, на которых значилось название главной президентской партии. Баранов пытались изъять как вещественное доказательство, но «союзники» отдали только таблички…
Саша искренне смеялся умелым рассказам Матвея, но в то же время затылком, что ли, или позвонком каким‑то чувствовал легкий ноющий холодок – от того, что он пообещал сделать и что сделает обязательно.
Отвлекся, когда вдруг понял, что мама сделала в своей комнате телевизор потише – ее явно интересовало, что они здесь так смеются.
Когда провожал ребят, они «вписались» в пустую квартиру одного из местных «союзников», а на другое утро уезжали дальше, по Руси, – мама вышла в прихожую. Попрощалась с Матвеем и Лешей, внимательно вглядываясь в их лица.
– Ну, что, мам? – спросил Саша нарочито бодро, закрыв дверь. Глянул в зеркало, ощерился, так и не привыкнув пока к своему новому зубу.
Она покачала головой и ничего не ответила.
Саша, влекомый чем‑то, прошел за ней на кухню – пацаны сами помыли за собой тарелки, и матери пришлось лишь смахнуть крошки со стола да чайник включить.
– Саш, может что‑то случиться? – спросила она, с ударением на последнем слове.
И вопрос ее касался не того, чему они смеялись только что на кухне, а чего‑то иного, матерью смутно понимаемого.
– Ну что, мам, может случиться? Ну, явятся как‑нибудь товарищи в форме, будут тут рыться в моих вещах. Просто для профилактики.
– Стыдно ведь, Саш.
– За нас стыдно? – удивился Саша. – Стыдно за них. Придут взрослые мужики с пистолетами на боку. Будут газеты ворошить мои, в столе лазить. За них стыдно, за них.
– Ну что мне до них…
– А до кого тебе «что»?
– До тебя.
– Мама, ну они же твари, ты же сама это видишь. Все они.
– Я вижу.
– Их надо наказывать!
– Надо.
– Они делают омерзительные вещи изо дня в день.
– Сынок, одно дело, когда дурные поступки совершают они. А другое дело – когда их будешь совершать ты.
Саша хотел было ответить, что не собирается совершать дурных поступков, но осекся, махнул рукой и быстро вышел.
Пока шел до своей комнаты, повторял бездумно: «Ничего не хочу знать, ничего не хочу знать».
Упал на кровать. Вспомнил Негу, Негатива. Лицо его, всегда суровое, с внимательными глазами. И Позика вспомнил.
«Ненавижу…» – сказал, хотел еще при этом ударить рукой по стене, но не стал. И так было ясно, что – ненавидит и – не передумает.
– Верочка тебе какая‑то звонит, – сказала мать, заглядывая в комнату к Саше.
С недавнего времени она ходила с ним, вернее – за ним – тонкая, несимпатичная, но молодая, с острыми лопатками, белыми ножками прямыми… Саша все вспоминал, как она потянулась за ним сквозь кордон, а ее оттолкнули мужики в армяках…
У нее в сарае Саша решил сделать схрон флагов и транспарантов – раньше все это у Неги хранилось, но его взбешенная мать выкинула на улицу партийную атрибутику. Хорошо еще, Позик все подобрал. Таскаючи красные стяги и длинные древки в сарайчик, Саша свыкся с Верой.
– Чего, Вер? – спросил, взяв трубку телефона.
– Можно, я приду?
– Приходи.

* * *

Поначалу этому парню не доверяли, но ему явно было плевать – доверяют или нет. Он и сам никому не верил. Невысокий, но очень крепкий, с почти круглыми плечами, с шеей прокаченной, весь, казалось, сотканный из нечеловеческих, медвежьих или бычьих мышц. Смотрел исподлобья, улыбка была неприятной – зубы обнажались, словно с усилием, и глаза щурились – вот и вся радость человечья. Но даже такая гримаса редко появлялась на лице его – в основном, когда кто‑то из местных, Сашкиного отделения «союзников», совершал уж совсем безбашенные поступки. Олегу нравилась эта безбашенность. Его Олег звали.
Он любил драки, был агрессивен, а скорей, даже жесток. Служил в Чечне, дембельнувшись, устроился в ментовский спецназ, снова поехал в Чечню и накатал пять командировок…
Потом его выгнали из спецназа – в своем родном городе Олег при задержании избил «серьезного человека», брата прокурора города. «Серьезный человек» сам был не прав, но в этом никто разбираться не стал.
Олег обиделся, он вообще был дико обидчив, и, признаться, «союзников» недолюбливал – за то, что многие из них в армии не служили, не хотели «качаться» и вообще вели себя не по‑мужски – в его, конечно, понимании. Раскрашивали город по ночам, помидорами бросались, устраивали концерты, где собиралась пьяная и шумная, волосатая, псиной припахивающая публика, сами пели под гитары глупые песни… «На хер вас…» – говорил Олег, но на собрания все равно приходил, несколько раз хорошо помогал «союзникам». «На хер вас, на хер, – повторял он, – просто податься некуда. Хоть бы какие‑нибудь псы злые собрались в партию… Вывелись, что ли, все?» Олег брал на себя обязанность общаться на митингах с милицией – со своими сослуживцами он иногда договаривался, рядовые к нему до сих нормально относились, хотя и называли ебанутым за дружбу с «союзниками».
Когда же приезжали другие подразделения, его каждый раз забирали за хамство, но он умудрялся такие скандалы устраивать, пока его волочили в машину, что об остальных «союзниках» просто забывали, и они разбредались быстро, сворачивая флаги.
Потом по местным телеканалам показывали злобную морду Олега – как его, вчетвером, а то и впятером, затаскивают в машину с мигалкой. Он был ученый парень – шуму производил много, но по выяснении обстоятельств задержания его штукарство никак не тянуло больше чем на административную статью о «злостном неповиновении». Ну, орал истошно, ну, обзывался. Ну, сгребал в короткие, сильные пальцы землю с газона, куски асфальта и кусты придорожные, пока его, самочинно завалившегося на живот, тащили стражи порядка.
Он умел изобразить истерику, так что казалось, контроля над собой он уже не держит и вообще вряд ли вернется в состояние рассудка. Саша присмотрелся к этим истерикам – и на митингах, и в случайных драках, когда Олег разгонял непереносимое им на дух дворовое быдло, – и понял, что парень этот хитрый. Даже неприятно хитрый, словно зверина последняя. Естественно, мог он быть трезвым и ясным – в любом разговоре, с любым человеком, не подрагивал нервно, в глаза смотрел, отвечал дельно, как в тюрьме, наверное, отвечают при серьезной беседе.
Менял стиль поведения мгновенно, не чувствовал никакой жалости к живому существу – в драке мог пальцы сломать человеку. Ломал как‑то – и Саша этот хруст слышал, запомнил.
Ненавидел власть – всю поголовно – и желал премьерам и губернаторам смерти – реальной, физической, желательно оригинальной, не очень быстрой. У него оружие было, у Олега, привез из Чечни, обменял где‑то там на бутылку водки. Он сам как‑то сказал Саше.
Но Саша имел привычку ничего лишнего не знать, не выпытывать, дабы не носить в голове информацию, которую можно было бы извлечь тем или иным, вполне кустарным способом. Поэтому и не знал, что за оружие, да и осталось ли до сих пор.
Когда впервые речь об оружии зашла – оно еще не было нужно. Теперь пригодилось.
Он созвонился с Олегом и отправился в компании с Верочкой к нему домой – до сей поры только раз у него бывал.
Позвонили в дверь, Олег крикнул, что – открыто. Войдя, Саша увидел Олега возле зеркала – он стоял совершенно голый, боком к вошедшим. Саша встал на месте, опешив немного и сразу скривив улыбку, – искреннюю, но несколько озадаченную.
– Пришел, Сань? И чего встали? – Олег прикрыл ладонью свое тяжелое хозяйство и махнул другой рукой в сторону комнаты. – Заходите вон…
Вера, хихикнув, как милый колокольчик, прошмыгнула.
– Ты чего растелешился? – спросил Саша.
– Мылся, – ответил Олег.
Он и вправду был сырой немного. И холодком от него веяло – холодный душ принимал. Смотрел на рожу свою в зеркало, прыщ, кажется, нашел.
– Вот пакость какая‑то вскочила, – пояснил Олег, – не могу от зеркала уйти, пока не изничтожу.
– Ну‑ну, – сказал Саша и прошел вслед за Верой. Она сидела тихо, на краешке дивана, улыбаясь, и по улыбке ее Саша понял, что ее впечатлило голое тело мужское, и вообще… ей интересно… и она готова давно, хочет. Только Саша отчего‑то не хотел ничего.
Можно было, конечно, хотя бы и с ней, но можно и без этого жить. Он последнее время, с тех пор как грудь немного поджила, по несколько раз в сутки истязал себя, отжимаясь и подтягиваясь, и заметил, как оброс тонкими, жесткими мышцами. Стал худым и твердым. И голова пустой стала, лишенной эха. Никто не откликался внутри ее, ни на одно слово, и воспоминания теплые и детские ушли. Морщился только, если видел целлофановые пакеты – когда мать из них хлеб вытаскивала, вернувшись с работы, и однажды этот пакет мелко порвал гибкими, злыми пальцами на маленькие кусочки.
– Ты зачем это? – спросила мать.
Он не ответил, конечно. Откуда он знал, зачем.
– Ну что там, с Негативом? – спросил Олег, войдя в шортах.
Вера мельком глянула ему на область паха, приметил Саша.
– Ничего, сидит.
– Письма пишет?
– Одно… Одно написал. Я Позику звонил. Написал, что все нормально и чувствует себя хорошо. Позик читал мне по телефону. Хорошо, если в письме есть слов двадцать пять. Но, по‑моему, там меньше…
Олег кивнул, и даже на его лице мелькнуло что‑то отдаленно напоминавшее сожаление.
К кому Олег относился с явной приязнью из местных «союзников», так это к Негативу и к Позику. Чем‑то они радовали его. Может, были похожи на армейских его товарищей – самых бесшабашных и забубённых. Тех товарищей, что убиты уже.
Олег, правда, не видел, как Негатив цветы ласкает – может, ему и не понравилось бы. Хотя черт его знает, Олега.
– Пойдем, покурим? В подъезд? – предложил Саша.
– А я? – спросила Верочка.
– А ты посмотри что‑нибудь. Олег, что у тебя можно посмотреть? У тебя есть собственные фотографии в неглиже и с гранатометом?
В подъезде Саша сразу и напрямую спросил про оружие. Ну, верней, на всякий случай изобразил.
– Ты говорил, что у тебя есть такие штуки, – и показал, как человек стреляет.
Олег мотнул головой.
– Надо?
– Надо, – подтвердил Саша.
– Меня не позовете? – спросил Олег.
– Не знаю пока.
– А когда надо?
– Например, сегодня.
– Например, пошли тогда, – незлобно передразнил его Олег.
– Пошли, – согласился Саша. – Верочке сказать чего?
– Я сам скажу. Мы на полчаса.
Олег переоделся в джинсы, старую рубаху и старую куртку. На ноги берцы натянул.
– Твоя девочка? – спросил он, пока спускались в лифте, не скрывая ту мужскую жадность в голосе, что характеризует интерес определенного свойства.
– Не знаю… – ответил Саша, не задумавшись толком о вопросе, о другом о чем‑то размышлял.
– Чего «не знаю»? Спишь с ней?
– Наверное, – ответил Саша, и снова невпопад.
– Чудак, а, – неприятно оскалил улыбку Олег. – Как ты в армии служил, такой чудак?
– Нормально служил, – ответил Саша, тоже улыбаясь.
Внизу Олег достал из кармана связку ключей, попросил Сашу фонарь подержать, извлеченный из другого кармана. Открыл дверь в подвал – старую, скрипящую.
– Свети, – велел.
– Ты что, в подвале его держишь? – спросил Саша.
– А где мне держать, дома? Или на даче?
– Закопал бы где‑нибудь.
– В городе нигде не закопаешь, а ехать за город… Вдруг пригодится когда – срочно. Вы же не всю жизнь собираетесь метать помидоры? Саша не ответил. Он‑то явно не собирался уже…
Олег достал из кармана еще один фонарик, светили теперь вдвоем. Все равно видно было плохо. Шли друг за другом по узкому, затхлому, вонючему коридору, под ногами отчего‑то хлюпало неприятно. Справа тянулись трубы горячие, ветошью покрытые, слева вроде бы помещения какие‑то были, но давно. Теперь стояли черные, захламленные нещадно, хоть труп там прячь. И писк какой‑то Саша слышал явственно.
– Пищит кто‑то, – сказал он Олегу.
– Хер его знает, – ответил Олег равнодушно и тут же вскрикнул матерно: – Тьфу, блядь!
– Чего? – выдвинулся Саша из‑за спины Олега, елозя по полу светом фонарика.
– Крыса, – сказал Олег мрачно. – Крысы, наверное, пищат. Развелись, твари. С тех пор как столовую открыли в доме. Раньше не было…
Пошли дальше. Саша старался себе под ноги светить – не хотелось ступить на крысу. Олег ругался:
– Сюда, вперед свети. Ты за мной идешь, никуда не вляпаешься… Здесь вроде. На, свети двумя фонарями.
Олег принялся раскидывать кучу хлама – сдвинул и уронил стоймя поставленный диван, поломанную мебель какую‑то раскидал, землю ногами разгреб. Достал из‑за пояса саперную лопатку, поторкал ею в землю, услышал тот звук, что желал услышать, быстро раскопал и вытащил пакет. Развернул бережно. Пропитанная маслом ветошь мелькнула в свете фонарика. И черный ствол. ПМ, Макарова пистолет.
Олег извлек обойму, посмотрел, погладил пальцем – полная.
– Еще обоймы четыре в запасе, – сказал он, загоняя магазин в рукоятку.
Саша светил фонарями и определенно слышал близкий, громкий, многоголосый писк.
– Чего они так пищат? – спросил неприязненно.
– Я ебу, чего. Пойдем посмотрим.
Олег снял пистолет с предохранителя, передернул затвор, загоняя патрон в патронник, поднял руку со стволом – словно забавляясь.
– Свети ярко, – попросил почти весело, но уже в животном, заставлявшем глухо торкаться кровь в жилах, предчувствии чего‑то.
Они прошли в сторону писка еще несколько метров и встали там, где звук был особенно сильный.
Саша направил туда свет фонариков, внутренне несколько психуя – будто боясь увидеть нечто из ряда вон… И увидел.
Олег только ковырнул какую‑то колченогую тележку, писк вдруг стал резче и злее, и в свете дрогнувших на мгновенье фонарей задергалось не менее десятка крысиных морд. Крысы не разбегались.
Саша едва успокоил заплясавшие нервно руки и, по возможности твердо, скрестил фонари на источнике звука.
– Твою мать! – произнес Олег. – Что за херня! Саша сглотнул слюну.
– Ближе подойди, – велел Олег зло. – Ближе, сказал!
Сашка шагнул вперед, лучи метнулись, потом вернулись снова, найдя искомое, омерзительное, шумное.
Крысы – их было намного более десяти – срослись хвостами, а некоторые еще и боками. Хвосты их представляли собой единый клубок, величиной с кулак, – и на этот клубок налипла всякая грязь, сукровица, грязный пух. Передние лапы у крыс работали, но уползти они не могли никуда, мешая друг другу.
Задние лапы крыс, рассмотрел задрожавший нервно Саша, были мертвы, атрофированы.
Злые маленькие глазки смотрели, как казалось, совершенно безумно. И писк раздавался неумолчный.
Олег неожиданно опустил ствол и выстрелил в центр клубка – одна из крыс, показалось Саше, распалась чуть ли не надвое, раскрыв грязные, бестолково перемешенные внутренности.
Саша не успел выругаться на Олега, как он выстрелил еще раз и угодил, похоже, прямо в клубок сросшихся хвостов. Несколько крыс, нежданно для них самих освободившихся друг от друга, стали расползаться – таща за собой задние лапы, хвосты – у некоторых короткие, у других – напротив – чрезмерно длинные.
Олег, когда‑то успевший засунуть пистолет в карман, наступил одной из крыс на спину и ловко, с жутким замахом, ударил лопаткой по шее, разделив животное сразу на две части. Следующую ударил той же лопаткой – плашмя, несколько раз.
Он кромсал и дробил крыс, ударял их пяткой тяжелого сапога по головам, оглушая, – и снова орудовал лопаткой, расчленяя с хэканьем мерзкие тушки, иногда сипло ругаясь, жутко и грязно.
Несколько крыс уползали, таща за собой спутанную тетиву тонких кишок. И лишь пара крыс, слипшихся боками, не в силах была ползти и кружила на месте, бестолково дергая и двигая четырьмя лапками.
В тусклом свете мелькало обезображенное нелепой судорогой – то ли смеха, то ли ненависти – лицо Олега. Лопатка взлетала и падала резко, ястребино, издавая смачный, сырой звук.
– Все, что ли? – спросил Олег спустя минуты три. Подтекала кровь, несколько крыс конвульсивно дрожали конечностями и отсвечивали даже в смерти злыми глазками.
– Пошли отсюда, – сказал Саша.

* * *

Вернулся домой с Верочкой, ничего ей не рассказав.
Купил возле дома бутылку водки.
– Ты чего такой? – спросила Верочка.
– Нормально все. Помолчи. И она замолчала покорно. Мать ушла в ночную смену.
Квартира носила в себе запах недавней уборки, чистоты, влажного пола.
– Выпьешь со мной? – спросил Саша. – Только молча. Хочешь, я музыку включу?
– Включи, – чуть испуганно согласилась Верочка. Саша налил сначала себе и выпил сразу, жадно, ничем не закусывая. Потом уже налил в два стакана понемножку. Разрезал яблоко. Потом разрезал лимон. Посмотрел на него внимательно, вспоминая.
– Можно, я с лимоном? – спросила Верочка. Саша поднял на нее глаза, посмотрел тяжело и бессмысленно, согласно мотнул головой.
Верочка выпила, скривилась, закусила лимоном и скривилась еще больше. Терла маленький носик, и на глазах выступили слезы. Саша улыбнулся жалостливо.
– Дурочка, – сказал. – Иди‑ка сюда.
Поцеловал ее в маленький рот, она неумело ткнулась языком и застонала тихо сразу, быть может, немного наигранно, – но от искреннего желания понравиться и показать нечто обязательное в женщине, чего в самой Верочке еще не было.
Саша велел ей идти в комнату, и она посеменила, отчего‑то прикрывая свой задик в джинсиках вывернутой, открытой всеми линиями и оттого беззащитной ладошкой.
Тихо раздел ее в темноте, гладил долго, с закрытыми глазами, видя не ее, конечно. Поворачивал ее потом, послушную, покрикивающую иногда почти жалобно.
Вспомнил лицо Яны – с тем странным, напряженным, внимательным выражением женщины, прислушивающейся к своим ощущениям, – женщины еще молодой, не потерявшей вкус к поискам нового – и во вкус входящей, – вспомнил, и очень быстро, сжав зубы, не издав ни звука, испытал почти что боль, а не радость, – темную, короткую судорогу боли.

* * *

На другой день уезжал. Смастерил себе в сумке при помощи картонки второе дно, припрятал туда пистолет, заложил бельем, парой книг. Билет на поезд не брал – решил добираться на перекладных электричках – чтоб в базу данных не попадать лишний раз. Бывало, что «союзников» опера отлавливали по дороге в Москву – особенно когда в столице большие торжества проходили и «центр» просил регионы проследить движение неблагонадежных лиц – «союзников» в первую очередь.
Саша стоял на платформе, чувствуя необычную тяжесть сумки – казалось, что любой, взявший ее в руки, сразу поймет, что там нечто странное помещено, запретное.
Был ошарашен немного, когда его окликнули. Дернулся нервно, но остановил себя. Медленно обернулся.
Подошел Безлетов, улыбающийся.
– Саша, здравствуй! Ты не обиделся тогда? Я ведь искал тебя. У тебя все нормально?
Саша мгновение не мог опомниться, потом ответил что‑то. Сказал, что обид нет и все нормально.
– Я маму свою в гости провожал, – рассказал Безлетов. – К сестре она поехала. Я пока зимой боюсь на машине ездить.
– Машину купили? – спросил Саша, хотя ему, конечно, было плевать на способы передвижения Безлетова.
– Да‑да, у меня ведь и работа теперь иная. Мы с вами теперь, Саша, классовые, или какие еще у вас бывают, враги, – говорил Безлетов, улыбаясь. – Я вон там работаю, – и он махнул головой куда‑то в сторону центра города.
Саша кивнул, будто понял, о чем речь, но сам не понял. Следил, как подходит его электричка.
– Ну, я поехал, – сказал он.
– Обязательно позвони мне, как приедешь! Ты надолго?
– Не знаю, – раздражаясь внутренне, ответил Саша.
– Позвони, позвони. Хочу познакомить тебя и твоих друзей тоже с интересным человеком.
Безлетов щурился, и чувствовалось, что он действительно хорошо, бережно относится к Саше, и это раздражало еще больше.
– Да, позвоню, – ответил Саша, быстро пожал Безлетову руку и влез в электричку.
«Глупо как‑то все…» – подумал. Но менять уже ничего не хотелось. Да и нечего было менять.

Глава десятая

Встретил Матвей. Обнялись. Оба немногословны были.
– Достал? – спросил Матвей.
– Достал, – ответил Саша.
– Хороший ствол?
– Убьет.
– Мы передадим его нашей проводнице. Она спрячет у себя. Тебе отдаст уже в Риге.
– Я до Риги поеду?
– А докуда же?
– А кто меня пустит?
– У нас есть «левый» паспорт и билет на имя… обладателя паспорта. Так что теперь у тебя имя другое… Вот, держи… Запомни, как тебя зовут. Документы нормальные, – добавил Матвей, видя несколько озабоченное Сашино лицо. – А ты что, предпочел бы с поезда прыгать? Между столбов, навстречу летящих?
– Не знаю, – ответил Саша, отметив мысленно, как органично Матвей употребляет в речи причастия. «Кажется, «летящих» – это причастие…»
– Тем более, маршрут Санкт‑Петербург – Калининград, проходивший через Латвию, по инициативе лабусов упразднен. Нет теперь такого поезда. И убытки они от этого терпят колоссальные. Как мы их все‑таки напугали тогда, с захватом башни…
Они шли по вечерней улице Москвы, навстречу быстро двигались люди. Саша со странным удивлением думал, что если бы они узнали, о чем говорят двое этих молодых людей, то…
…то что бы?…
«Удивились бы, наверное… оглядывались бы…» – подумал Саша.
– Вот домашний адрес… объекта… вот рабочий. И телефоны есть. На все про все у тебя десять дней. Обратный билет у тебя уже есть, но это уж как ты сам решишь. Как все пройдет… Можно ли будет ехать так… открыто.
Пошел снег. Падал прямо – ветра почти не было. Снег напоминал кардиограмму умирающего – ровные линии иногда резко ломались, а потом снова тянулись жестко и тихо, до самого асфальта.

* * *

Было ощущение, что возьмут немедленно, сразу при входе в поезд. Случится что‑то нелепое и глупое, например, проводница, усталая женщина в синих одеждах, взглянув в паспорт, скажет брезгливо: «Да это же не ты! Ты – Саша Тишин! Паспорт поддельный! Посмотрите на него, люди! У него паспорт поддельный!» Но проводница ничего не сказала.
Он забрался на верхнюю полку в своем купе – причем долго раздумывал, снимать ли ботинки, – все равно сейчас придут и арестуют, придется опять надевать.
Ствол, переданный Сашей Матвею, теперь лежал в межпотолочном пространстве туалета нерабочего тамбура, в другом конце поезда. Саше сообщили лишь имя проводницы и номер ее вагона, сказав, что подойти за стволом нужно незадолго до Риги, за полчаса где‑то. Она все отдаст после условленного вопроса.
Саша лежал и думал, как же она будет передавать ствол, – ведь там люди везде ходят, заприметят, что проводница сует парню какой‑то сверток. Открылась дверь в купе, Саша посмотрел на вошедшего мужчину широко раскрытыми глазами, тот даже огляделся с сомнением, кинув взгляд себе на грудь и на плечи, – не измазался ли чем.
Саша отвернулся поспешно, выругал себя. Но когда вошел следующий пассажир, снова не сдержался и посмотрел. Опять мужчина.
«Может, оперативники собираются?» – подумал он.
Стал искоса разглядывать их, желая обнаружить признаки принадлежности к спецслужбам. Признаки, конечно, находились.
Спустя несколько минут Саша отвернулся к стене, усталый.
Кто‑то вошел еще.
А потом поезд тронулся.
Саша смотрел, как уплывает Москва, скучная и снежная.
Проверили билеты, снова никто не закричал, что в вагоне едет убийца под чужим именем, паспорт вернули. Саша чуть было не спросил: «И все?». Лежал, с усилием не открывая глаз, стараясь ни о чем не думать, тем более о предстоящем. Главное было – доехать. Доехать, и все.
«Доехать», – повторял он. И заснул нервно, просыпаясь иногда, мутными глазами оглядывая находящихся в купе, а потом снова засыпал.
Поезд двигался – будто тянули жилу. Вот‑вот лопнет она, и раздастся внутри отчаянная боль, и взорвутся сосуды в глазах.
…Или не жилу, а – нерв из больной десны, из дупла, – и вслед за нервом тянулась вся голова больная, с озверевшими глазами, словно нерв разросся корнем, забравшись в глубь черепа, опутав мозг, и в самую кость черепную въелся. Рвани на себя нерв, и вся голова рассыплется.
Саша крутился на верхней полке. Чувствовал, что в его теле много костей, – все время локти мешали, колени, позвоночник, хотелось распасться и лежать мягким студнем.
Не рассыпался, встал злой, весь состоявший из жил и костей, курил в тамбуре. С силой выдыхал дым в стекло. Дым рассеивался, проявлялось в полутьме лицо, ясное, крепкое, сделанное из цельного куска.
«Нет никаких оперативников, – понял Саша, – ни в вагоне, нигде. Меня не остановят. Меня не остановить. Ничего не остановить…»
В тамбуре Саша вдруг понял, что революция неизбежна. Смотрел в свое лицо и видел, как приближается она, несущая жуть и ярость, – и никуда не деться уже.

* * *

Минут за сорок до прибытия в Ригу он пошел к проводнице. Поговорил с ней, задал условленный вопрос, она кивнула, не глядя Саше в глаза. Купил у проводницы несколько шоколадок, бутылку минеральной воды. Все это она аккуратно положила в пакет. На дне пакета лежал ствол, обернутый в жесткую бумагу.
В тамбуре Саша быстро переложил пистолет, засунув его в штаны, не распаковывая. Перетянул заново ремень. Шел по вагонам в просторном свитерке, быстрый, подвижный, внимательный, внутренне агрессивный, положив пакет с водой и шоколадом под мышку.
Навстречу, боком, двигались люди. Раздавалась латышская речь. Он улыбался всем встречным. Но на улыбку ему отвечали редко.
Саша был готов ударить и убить любого, и оттого улыбка его была несказанно легка. Она покачивалась на лице, почти невесомая.
В купе Саша улыбнулся своим спутникам, когда они подняли на него глаза.
Вдруг почувствовал, что пистолет дополнил его то ли душевный, то ли телесный вес до необходимой тяжести, – так, чтобы ноги становились твердо и голова держалось крепко.
Поезд дрогнул и заскрипел тормозами. Саше всегда нравился этот звук. «Приехали».
Он вышел на вокзал, сдерживая желание начать насвистывать какую‑нибудь мелодию. На улице было заметно теплее, чем в Москве.
«Нет, по городу я пешком ходить не буду. Поедем на такси».
Он взял такси, назвав наименование гостиницы на русском языке.
Таксист, белобрысый мужик с бесцветными глазами, тронул с места, даже не кивнув. Саша вытянул ноги. Потянулся с наслаждением.
«Интересно, он понимает по‑русски?» – подумал Саша иронично о водителе.
Мужик ежеминутно цыкал зубом. Саша косился на него. Захотелось взять мужика за спутанные вихры на затылке и попросить: «Не цыкай», – предварительно ударив башкой о лобовуху.
«Итак, знакомимся с Ригой!» – торжественно решил Саша, приоткрыл окно – шум улицы заглушал назойливое цыканье.
«Вижу мост. На его струнах можно сыграть какую‑нибудь мелодию. На другом берегу – дуб. Уютный и чистый город. Мне здесь нравится».
Разглядывал рижан, их одежды, ловил их взгляды, даже махнул одной девушке рукой. Она не отреагировала.
Остановились прямо напротив входа в гостиницу.
Сунул водителю купюру, сомневаясь, хватит ли. Хватило.
Водитель цыкнул напоследок зубом и молча, не попрощавшись, уехал.
Улыбаясь, Саша зашел в холл.
– Здравствуйте, я из России! – сказал портье. Ему вежливо улыбнулись в ответ.
В номере он скинул ботинки и улегся на кровать, потягиваясь блаженно.
Увидел на тумбочке путеводитель по городу, какие‑то рекламные брошюры, дотянулся до них, вслух поинтересовавшись:
– Ну, какая у нас тут культурная программа? Рассматривал карту Риги, произнося вслух названия, написанные не по‑русски:
– Река… Даугава. Улица Сампетера. Улица Лубанас… Стипники какие‑то… Бебербеки…
Лидоста «Рига» с нарисованным самолетиком. «А может, мне захватить небольшой самолетик и спикировать на дом судьи?» – мрачно иронизировал Саша.
Нашел улицу, где располагается здание суда. А вот и место проживания господина судьи. Что‑то слабо дрогнуло внутри и сразу погасло. Смотрел внимательно на кривую линию улочки с домом господина, усадившего друзей Саши на пятнадцать лет в тюрьму.
Почувствовал вдруг тяжесть пистолета, что так и остался под свитерком лежать, придавленный брюками.
«Куда ствол спрятать? – подумал Саша. – В номере нельзя хранить, уборщица найдет. Надо съездить зарыть его в парке. Где у нас тут парки?» – Саша снова вернулся к карте.
Помылся, побрил свою редкую, некрасивую щетину. Переложил ствол в целлофановый пакет, накрепко перекрутил прихваченным с собой скотчем, чтоб влага не проникла, снова засунул за пазуху и направился на прогулку. Карту положил в карман и двинулся в сторону ближайшего парка.
Зыркал быстрыми и ясными глазами, выискивая на улице фигуры полицейских. Они встречались редко, но Саша все равно старательно обходил их, если была возможность сделать это неприметно и неспешно.
Маленькие, почти игрушечные улочки радовали глаз. Вслушивался в речь удивленно. «Так много людей, и все не по‑русски говорят, – думал, – как только не перепутаются…» Он никогда не был за границей.
Увидел кота на подоконнике, потянулся погладить, приговаривая: «…Киса моя, киса», – кот выгнулся злобно, зашипел. Саша отдернул руку, выругавшись, – тут же появилось женское лицо в окне, посмотрело недовольно.
«Русские туристы нападают на латышских кошек», – представил Саша обложку местной газеты.
Купил мороженое, ел, улыбаясь, так засмотрелся на виды, что столкнулся лицом к лицу с полицейским, и ему тоже улыбнулся, и тот обнажил хорошие зубы в ответ.
Сверился еще раз по карте и понял, что уже близко. Деревья парка стояли тихо и торжественно. Саша касался их руками, унося ощущение коры на пальцах. Людей в парке было немного.
Саша старался идти не торопясь, чтобы наверняка понять, где именно стоит прятать ствол. Расставаться с ним расхотелось. Привык уже.
«А если какая‑нибудь глупая собака найдет его? – горевал Саша. – Тогда я судью руками задушу», – ответил себе почти всерьез.
Гулял долго и потом вернулся обратно, ранее присмотрев хорошее, тихое место и дерево понравившееся, темное и суровое.
Свернул с протоптанной дорожки. Быстрым шагом двинулся вглубь парка, стараясь реже ступать на снег и порой прыгая с проталины на проталину. Присел, плечом коснувшись коры, сильными движениями, жестко и быстро выкопал небольшое углубление, положил туда пакет. Забросал землей, присыпал веточками мелкими, рассохшимися, потоптался на месте тайничка и пошел обратно, неожиданно легкий. Поблизости никого не было, кажется. Кажется, никто его не видел.
Вернувшись на тропку, присмотрел несколько деревьев заметных, и вообще постарался запомнить общий вид – чтоб потом ничего не перепутать. До выхода из парка считал шаги. Насчитал 422.
Шел обратно не таясь и примечая полицейских, желал, чтоб его остановили и обыскали. И не нашли ничего. Но Сашу никто и не думал останавливать.
По дороге зашел в кафе – присел за столик, закурил, зачем‑то ожидая меню в руках услужливого официанта: ничего заказывать он не собирался. Саша и в России в кафе бывал всего несколько раз – не по карману.
Решил, что к судье наведается сегодня же, только чаю выпьет.
Просто разыщет дом и работу господина… Луаркезе? Лукрезее? Черт, опять забыл.
Подошла тихая, неулыбающаяся девушка с глазами навыкате. Подала меню.
– Чай, – сказал Саша, не открывая темную плотную папку с наименованиями блюд.
Она что‑то переспросила по‑латышски. Саша поднял на нее веселые глаза.
– Чай, – повторил он громко, словно разговаривал с плохо слышащим человеком. – Просто чай. С сахаром. Сладкий.
Девушка кивнула.
Ему принесли чай без лимона. Забрали меню.
Выкурил две сигареты, рассмотрел всех посетителей кафе. Чай был вкусным. На улице мелко и быстро прошел пушистый снег, незаметно лег на брусчатку.
«Так же незаметно исчезает сладкая вата, когда ешь», – вспомнил детское ощущение.
И вновь стало тихо и ясно. Идеальная погода, чтобы кого‑нибудь застрелить.
Идти пришлось долго. Саша даже пожалел, что зарыл ствол так далеко.
«Милый, красивый, сказочный город, – думал Саша, разглядывая розовые, белые, бежевые, изящные дома, брусчатку под ногами, высокие окна в домах и маленькие – на чердаках. – Почему здесь живут такие злые люди? Если бы они не были такие злые, их бы никто не убивал».
Вдоль дороги стояли деревья, похожие на аккуратные веники. Возле бордюров снег лежал непышно, невесть откуда появившийся, словно мусор. Присутствие зимы в городе было почти незаметно.
И очень много фонарей. Иногда они выгибали тонкие шеи, иногда – стояли на тонкой черной ноге, а еще висели, как кадки, над дверями.
Улицы были очень чистыми, и тень идущего металась в свете фонарей. Вывесок и рекламы очень мало. Саша читал вывески по слогам, вполголоса. Перешел трехполосную трассу с красивыми автобусами – самую широкую улицу, встреченную им, и вновь углубился в переулочки старой Риги. Кажется, это и была та самая старая Рига, о которой кто‑то когда‑то говорил. Быть может, по телевизору?
В отличие от прямых улиц русских городов рижские улочки изгибались, часто не давали рассмотреть себя целиком – только несколько домов, несколько фонарей, несколько красивых, но неброских витрин с теплым, розовым светом внутри. Дома срослись друг с другом, промежутка между ними не было.
«И Нега тут бродил где‑то», – думал Саша. Представлял его себе, вспоминал что‑то о Негативе, какие‑то случаи.
Саша вдруг понял, что в характере Негатива было самым главным: врожденное чувство внутреннего достоинства. А потом, быть может, случайно, в их общий кодекс нормальных, неделимых пацанских понятий вошло такое слово как «Родина». Это все и решило.
Не один Нега был такой, все «союзники» походили друг на друга в одном: в 14, в 17, в 19 лет – почти любой из них обладал чувством своего достоинства, внятным и лишенным нарочитости.
Саша был уверен, что с Негативом ничего и никогда в тюрьме не случится: просто потому, что таких парней никто не обидит. Их невозможно обидеть, они сложены иначе – проще всего их убить. Опять все просто, но что делать, если и это – так.
Раздумывая обрывисто, Саша сам не заметил, как пришел, – вдруг увидел табличку с цифрой на углу дома, цифру эту он помнил, но сейчас смотрел на нее, словно впервые, решая – счастливая она или нет.
Ничего не решив, развернулся и перешел на другую сторону улицы.
Судья жил в двухэтажном, покрашенном в розовый цвет доме, в тихом проулке. Дом был обнесен забором. Железная калитка заперта изнутри.
Саша смотрел на окна, сузив глаза, спокойный. Представил, что сейчас отдернется штора, появится лицо судьи, темный силуэт, белые руки… и он погрозит Саше пальцем: «Я тебе!»
Передернул плечами брезгливо и пошел гулять по округе. Выглядывал себе лавочку, чтоб было где посидеть тихо, подождать. Лавочек не было.
«Принесу себе кресло из гостиницы, – подумал Саша, – поставлю тут, буду смотреть. Мольберт еще надо… Сделаю вид, что рисую картину…»
Саша хмыкнул, вспомнив свои детские рисунки и тройки за ИЗО. «Хорошенькая будет картина… Скажу, что я концептуалист. Примитивист. Кубист. Фашист…»
Он бродил по округе, раздумывая, а гуляет ли судья вечерами с собачкой, и если гуляет, – то где, а завтракает ли он в кафе, привозят ли его с работы на машине или он иногда добирается домой пешком.
Если привозят, – может, машина въезжает за решетку и там только он и высаживается. Тогда – плохо.
«Забежишь туда, ворота захлопнут, и буду сидеть на спине у судьи, ждать полицию. Хорошо…»
Вернулся в гостиницу, уставший, купил себе пиццу по дороге, пива. Поужинал этим быстро и с удовольствием. И заснул.
Выспавшийся, без снов почивавший, встал ровно в восемь, принял душ и, приветливо улыбнувшись новому портье, вышел в город. Вдохнул прохладный воздух, извлек из кармана карту и направился к зданию суда.
Днем Рига понравилась меньше, может, оттого, что голова замерзла. Шел быстро, дыша через нос, скаля зубы – их сладко овевал холодок. Без труда здание нашел – и, увидев, вдруг почувствовал свое сердце, оно билось тяжело и жестоко.
Заходить внутрь не стал, решил, что вернется сюда в четыре часа вечера. И будет ждать. Как минимум, надо уяснить, на машине или пешком добирается судья до дома. И если пешком – то какой дорогой.
«Кстати, карту посмотрю сейчас…»
Жаль только, что народа возле суда почти не было – одиноко стоять напротив здания, заглядывая в лицо каждому выходящему из тяжелых дверей, как‑то не хотелось.
«Бинокль, что ли, купить?» – подумал Саша, осматриваясь, выискивая точку, откуда можно было бы смотреть из бинокля. Такой точки не было. Он добрел до ближайшего кафе и неожиданно почувствовал голод. Сам взял со стойки пухлое меню и с этой книжищей вернулся к пустому столику в углу кафе. Название блюд и напитков были написаны не по‑русски. Саша быстро пролистал меню и отложил, выругавшись мысленно.
– Суп хочу, – сказал Саша пришедшему официанту. – Есть суп? Любой?
Тот кивнул.
– И водки. Водка есть?
– Есть, – ответили ему, и Саша обрадовался первому русскому слову, услышанному им здесь.
– Вот неси. Сто пятьдесят. И салат какой‑нибудь. Нет, двести. И салат. Долго?
– Сейчас разогреем.
– Водку только не разогревайте. Официант ушел не улыбнувшись.
«А что он не предложил мне выбрать какой‑нибудь суп? – подумал Саша. – Мне, впрочем, все равно. Я все ем».
Он ел все, никогда не был привередлив в еде и пил тоже все.
Суп принесли через пятнадцать минут, за это время Саша выкурил три сигареты. В голове уже клубилось неприятно, и поташнивало.
Обжигаясь, начал есть, косясь на водку. Беспокойно ерзал на стуле – от голода и нервничая отчего‑то. Водка призывно покачивалась в графинчике. Налил, выпил одним глотком, закусил хлебом, еще раз обжегся супом. Скривился. Но потеплело внутри ласково.
Минут через несколько разнежился, раскинул ноги под столом, стал разглядывать людей в кафе. Ничего особенного ни в ком не приметил. Допив водку, пока дул на суп, заказал себе еще сто под салатик. Так и подумал: «Салат еще остался, хлебушек… Что без водки еду переводить». Через полчаса Саша уже был безмятежно пьян и ленив. Попросил счет, вложил купюру покрупнее, дождался сдачи и покинул кафе спотыкаясь.
Ни о чем не думая, пошел обратно к зданию суда. Заплутался в каком‑то переулке, стал спрашивать у прохожих, где суд. Кто‑то пожимал плечами, спешно проходил мимо, некоторые отворачивались, делая вид, что не понимают русскую речь.
– Не любят нас здесь, – мрачно шептал Саша, иногда, впрочем, рефлексируя разумно: – Может, от меня просто пахнет водкой?
У ворот суда остановился, припал плечом к калитке. Искал где‑то в недрах куртки сигареты, зажигалку. Поднял глаза на звук шагов, увидел судью. Сразу узнал его.
Ожидал отчего‑то, что судья будет в черном пальто, даже с поднятым воротником, но нет, он был в куртке, в хороших ботинках, не удостоив Сашу взглядом, обошел его и двинулся по улице. Белая грива волос шевелилась на ветру.
Саша стоял у калитки, не оборачиваясь, с напряженным затылком, слыша шаги удаляющиеся, спокойные, четкие.
Спустя минуту пошел следом. Видел прямую спину, упрямо смотрел в нее. Иногда спина терялась, ее загораживали другие спины или мягко, как рукав, выворачивающаяся улочка. Саша прибавлял шагу, задевая идущих навстречу, шел быстрее, упрямый, пьяный, отупевший. Вытаскивал и терял сигареты, никак не мог прикурить на ходу, злился и ругался.
В конце концов потерял судью, стал посреди тротуара, озирался злобно, куда он мог провалиться. Зацепился глазом за номер дома и все понял. Судья ужинать пошел. Это его дом.
Проснулся в четыре часа утра. В четыре семнадцать. Включил ночник, щурясь, разглядел короткую и длинные стрелки. Пошел в туалет и помочился, так и не открыв толком глаза, слушая по звуку, попадает в унитаз или нет. Почистил зубы, попил воды из‑под крана, умылся неприязненно – и к воде, и к лицу. Упал на кровать, смотрел в потолок, спать не хотелось.
На потолке была наклеена клеенка. Саша так определил для себя – «клеенка». Он не знал, как это называлось.
Клеенка была желтого цвета. Над кроватью висела картина. Саша скосил на нее взгляд, ленясь поворачивать голову. Ничего не разобрал.
Дышал глубоко. Хотелось пива. Не глядя, похлопал ладонью по тумбочке – вспомнил, что пытался курить на ночь, и даже вытащил из куртки сигареты. Куртка валялась возле кровати. Ботинки валялись чуть дальше, один – подошвой вверх, другой – на боку.
«Пепельницу бы еще…» – подумал Саша, прикуривая.
Взял стакан с тумбочки, поставил его на грудь, прихватив левой рукой. Ни одна мысль не шла в голову.
– Совершенная пустота… – прошептал Саша. – Как в заброшенном сарае… Эй, есть кто‑нибудь? Старье какое‑то ненужное… Грабли, что ли? Наступить, что ли? Нет, не грабли… Ничего нет…
Затягивался, держал дым, выдыхал медленно.
Вспоминал, о чем обычно думал, когда нужно было заснуть. Никогда не помогал пересчет белых баранов парами. Только мешали женщины. Иногда вспоминались книжки любимые, но сейчас ни одна не шла в голову. Да, еще спорил порой с кем‑то, мысленно, но и спорить Саше давно не хотелось. Чувствовал странную муть и тяготу внутри – и твердое знание при этом было, что ничего не избежать, он, Саша, все сделает, до конца. Словно это уже вне его воли и вне его власти – как приговор. Вынесен, не подлежит обжалованию. Исполнению подлежит.
Бросил сигарету в стакан, поленившись ее забычковать, и она дымилась еще какое‑то время.
Так лежал. Душный дымок слева, мутная картина справа, одеяло в ногах, редкая поросль на груди, два замерзших соска, почерневших. Ничего не оставалось, как снова закурить.
Он заснул утром, спал нервно и дурно, тяжелый, с холодными и мокрыми ступнями. Все время сворачивался калачиком и хотел свернуться еще сильнее, забиться в угол, лежать неприметно.
Открыл глаза мрачно, недовольно, было около одиннадцати.
«Вставай, Сашок», – сказал себе. И встал.
Возле зеркала, с зубной щеткой в руке, долго смотрел на себя, крепко щетку сжимая, словно собирался ее воткнуть куда‑то, в живое тело. Почистил зубы быстро, в течение секунд тридцати.
Через десять минут уже был на улице, шел быстро, смотря под ноги. Достал на ходу карту, сверился.
От входа в парк начал считать шаги, но быстро надоело, понадеялся на зрительную память, и не ошибся.
Огляделся быстро, свернул с дорожки, дошел до дерева, быстро, не озираясь, вырыл оружие, спрятал за пазуху.
«Где‑нибудь в кафе, в туалете, дошлю патрон в патронник, – решил для себя. – А пистолет потом выкину в реку. А стрелять буду там, где удобно. Все равно где. Даже если поймают – все равно».
Времени еще оставалось много.
«А вдруг он сегодня не пойдет?» – подумал лениво.
«Пойдет», – ответил себе уверенно.
Нашел здание суда, прошел мимо, не глядя на него, сам вид стен и окон тяготил и раздражал.
Решил идти в другое кафе – не в то, где вчера напился. Чтоб не примелькаться.
«Есть… Буду ли я есть? Буду есть, буду. И выпью, наверное. Нет, есть не буду. Только выпью. Странный у меня будет вид, если я закажу водки и стакан воды. Надо что‑нибудь еще».
Саша ткнул, почти не глядя, пальцем в какое‑то блюдо. Даром что прочесть и понять название его все равно бы не смог.
Принесли что‑то в маленькой сковородочке. Кажется, это называется «жульен».
Саша тщательно пережевывал пищу и налитую сухой, четкой рукой водку пил медленно. Водка казалась тяжелой, как ртуть.
«Если ее плеснуть на стол, она, наверное, рассыплется на маленькие шарики».
Саша с отстраненным удивлением вглядывался в себя и думал, отчего его волнение почти не ощутимо – в сравнении хотя бы с тем легким мандражом, что он испытывал перед любой дракой во дворе или в армии. Или тогда, в лесу? После того дня – чего было бояться? Видимо, человеческие чувства имели свои пределы – по крайней мере Саша ясно понял о себе, что от страха он не умрет, не потеряет сознания, не станет ни на секунду обездвижен и слаб.
Иногда он трогал упрямым языком вставленный зуб, пытался расшевелить его, сдвинуть. Будто под этим зубом, в голой, окровавленной десне таился ответ – почему больше уже не может быть страшно.
Но где‑то взрастало иное чувство, неизъяснимое еще: иного страха, не земного, с которым соотнести свое глупое тело не было никакой возможности. Саша еще раз выпил. Водки больше не было.
Вышел в туалет, заперся в кабинке. Извлек пистолет, предварительно посмотрев на потолок.
«Если у них тут есть камеры, они решат, что я задумал отстрелить себе яйца», – ппробовал рассмешить себя Саша.
Он загнал патрон в патронник, поставил пистолет на предохранитель и спрятал его в брюки, за ремень. Потом передумал, вытащил, переложил в карман – отлил старательно и снова вернул пистолет на место. Смыл, внимательно глядя на воду. Понял, что захмелел. Решил ходить по улице, вокруг квартала, пока голова не прояснится.
Шел, глядя прямо перед собой, не обращая внимания на людей, отгонял от себя мысль: «А если он уйдет, пока ты тут бродишь?»
Не уйдет. Будет гораздо хуже стоять у суда и ждать.
«А если тебя сейчас остановит полиция?»
Нет. Ничего не случится.
На пятом кругу он явственно увидел в толпе Хомута… Тот был хорошо одет, прошел мимо, Сашку не признавая…
На шестом кругу Саша сбился и считать перестал.
Уже не помня, сколько прошло времени, почувствовал, как терпко дрогнуло сердце, и остановился.
«Суд, Саша, – сказал себе. – Саша, суд».
Отдышался немного, глядя в асфальт.
«Кажется, я захмелел еще больше. С двух‑то рюмок… Какой‑то здесь воздух… обширный. Не вместить никак…»
Саша стоял, не двигаясь, и сам себе казался столбом. Он так и проговорил мысленно: «Я соляной столб». Почему именно соляной – сам не знал. Казалось, что ноги его не чувствовали влаги, руки – холода.
Судья был в той же куртке, в тех же ботинках. Напряженный и строгий – показалось Саше.
Постоял с полминуты и пошел следом, глядя на качающуюся, седую шевелюру.
«Можно уже сейчас», – сказал себе.
«Нет, люди идут, много».
«Не тяни».
«Я не тяну. Я иду. Я готов».
Саша шел, глядя судье в спину, руки в карманы.
Хотелось закурить, но он заставил себя не делать этого. Отвлечет.
Саша чувствовал себя так, будто из него извлекли все органы, отварили и снова вложили – переваренные, подрагивающие мелко.
Мозг расползался по черепной коробке. Но глаза все равно были ледяными и побелевшие, истончившиеся как‑то пальцы – тоже ледяными, но крепкими, упрямыми и недрожащими.
«Суд судом, век веком», – повторял Саша про себя, чтобы ни о чем, ни о чем не думать, только смотреть в затылок.
«Суд судом, век веком, суд судом, век веком…» – от частого повторения смысл этих слов терялся, путался, они сливались воедино – «судсудом, веквеком, судсудом, веквеком», – получалось так, словно сзываешь какую‑ту птицу поклевать, – гусей с тонкими шеями: судсудо'м, судсудо'м, судсудо'м…
«Вот сейчас. Сейчас же, я сказал», – велел себе, словно суровую нитку разорвал.
Набирая ход, Саша снял с предохранителя пистолет, лежащий в кармане. Уже подбегая жесткими шагами, метрах в пятнадцати от человека, что спустя секунду умрет, Саша чуть‑чуть приостановился: навстречу ему, а вернее, навстречу судье, тоже кто‑то бежал.
«Какого черта?» – выругался Саша, взбешенный, не зная, что делать.
Тот, что бежал, извлекал из большого пакета железный предмет. Автомат ППШ. В течение пяти громыхающих секунд судья, не успевший ни отбежать, ни пригнуться, кривясь, падая и подрагивая телом на асфальте, принимал в тело куски свинца. В него стреляли в упор, с расстояния в два метра.
Когда судья уже лежал на земле, ему еще засадили очередь в голову. Саша присел машинально – и смотрел на лежащего судью, на его грязные брюки и тяжелые ботинки, не решаясь рассмотреть стрелявшего. Сначала ноги шевелились, а потом перестали. Автомат упал на асфальт, человек, чьего лица Саша не увидел, развернулся и легко побежал в противоположную сторону, вскоре куда‑то свернув.
– Бляха‑муха… – сказал Саша негромко.
Он встал и, не веря глазам своим, подошел к телу судьи. Седые волосы слиплись – теперь, когда судья лежал, волос стало еще больше. Обильно кровоточило, текло из‑под куртки.
Саша присел, зачем‑то пытаясь заглянуть судье в лицо, подобрал с брусчатки гильзу, покатал в пальцах, положил в карман.
«Сейчас ведь приедут, а ты тут с пистолетом сидишь», – сказал себе.
Поднял глаза ошарашенные. На него смотрели прохожие – и никто не решался подойти. Саша поднялся и пошел быстро, не оглядываясь.
Через несколько минут почувствовал, что ломит затылок. На него явно кто‑то смотрел, идя следом.
«Надо бы ствол выкинуть».
«Нельзя, заметят».
«Если это полиция, – должны были уже взять».
«Может, побежать?»
Саша напряг мышцы, чтобы сделать рывок, – и в ту же минуту услышал звук сирены – мимо пролетело полицейское авто.
«Если бы я побежал, они остановились бы. Повезло? Мне повезло? Второй раз уже?»
«Иди себе, повезло ему…»
Саша повернул наугад. Прибавил шагу.
Он чувствовал, чувствовал взгляд. Никогда Саша не отличался интуицией, а сейчас знал наверняка.
На очередном повороте скосил взгляд – и сразу того, кто шел в след, угадал. Обычный мужчина, парень даже. Не полицейский, явно. Суетливый, сутулый. Кудряшки из‑под капюшона – волосы по плечи. И нос длинный. Глаза близоруко щурит. Типаж… Но упрямый. Идет себе, ботаник. Кого тебе надо, уебок?
Саша топал еще минут семь, все ожидал парка – в парке этого урода можно подождать и спросить, что он потерял. Наедине. Но парки все остались где‑то в стороне.
Саше было спокойно, и даже с пистолетом расставаться не хотелось.
Он свернул на территорию новостройки, нырнул в прогал в щитовом заборе. Прыгая с кирпича на кирпич, – земля была грязной, влажной, – смотрел на окна здания, достроенного только до третьего этажа. Рабочих там не было. Вбежал в здание и притаился у окна.
«Минуту подожду».
Не в гостиницу же было идти – с таким хвостом. Может, в гостинице вообще уже не стоит появляться.
«Сейчас разберемся», – подумал Саша.
Знал, что идущий следом появится.
Появился. Он неловко протиснулся между щитами – явно с недоразвитой мускулатурой, весь какой‑то плохо склеенный, с тонкими ногами. Любопытно огляделся.
«Иди сюда, живчик», – Саша прижался спиной к стене и медленно опустился на корточки.
Заскрипели шаги.
«На цыпочках, что ли, идет, – усмехнулся Саша. – Медленно поднимая длинные ноги… Следопыт, блин».
Он повернул голову, увидел ботинок, мягко ступивший на бетонный пол дома. Второй ботинок.
– Заходи, друг. И поднимайся на второй этаж, – сказал Саша тихо и, поняв, что ему не вняли, громко прибавил: – Быстро, блядь!… Ты кто такой? – спросил Саша наверху.
– А ты?
Саша легкой и сильной ногой ударил нового знакомца по коленке и сразу же кулаком в лоб. Именно в лоб: так и метился нарочно.
Парень упал на зад и, двигая тонкими ногами, отъехал на заднице в угол. Саша поднял с пола большой и тяжелый обломок кирпича:
– Если будешь плохо разговаривать, я кину в тебя кирпичом. – Стоял, раскачивая кирпич в руке. – Ты кто? – повторил Саша.
– Человек.
– Лови, человек.
Саша бросил обломок, метя чуть выше головы. Ударившись о стену, кирпич упал на спину сидящему, – тот закрыл голову руками. Потом зашевелился, повел плечами, и кирпич свалился рядом.
Саша даже не тронулся поднять его.
Сидящий посмотрел на Сашу, потом скосился на кирпич.
– Ага, подними, – предложил Саша. Кирпич никто не тронул, конечно.
– Удобно сидеть?
В ответ прозвучали что‑то неразборчивое.
– А?! – переспросил Саша, громко, как глуховатый.
– Мне удобно, – повторили спешно, скороговоркой, – оттого прозвучало как «мудон».
– Кто «мудон»? – поинтересовался Саша, хотя все понял.
– Мне удобно, я сказал.
– А я думал, ты представился: Мудон. А ты, значит, не Мудон. Да? А что, хорошее имя. Давай ты все‑таки будешь Мудоном.
Саша достал сигарету. Прикурил – безо всякого пафоса. Давно курить хотелось, вот и все.
– Ты зачем шел за мной, Мудон? – спросил Саша. Нет ответа.
Саша развернулся спиной, ища что‑нибудь на полу. Приметил в другой комнате ведро, пошел за ним, уверенный, что кирпич вслед не полетит. Вернулся, весело раскачивая ведром, и с внутренней усмешкой приметил, что кирпич был поднят и переложен поближе к ноге в смешной, белой кеде. Ничего не говоря, Саша резко ударил сидящего ведром по голове. Получилось очень громко. И кажется, больно. Саша подумал и еще раз угораздил сидящего ведром. На этот раз угодил по рукам прикрывшим голову.
– Я тебе задал два вопроса, кто ты такой и зачем ты шел за мной, а ты мне пока только рассказал, что ты Мудон. Давай знакомиться ближе. Я ничего о тебе не знаю.
– Я журналист, – неожиданно ответили Саше.
– Отлично. Покажи корочки. Показал. Заполнены на латышском языке.
«Поверим на слово, – решил Саша, разглядывая удостоверение, в котором ни черта не понял. – Достаточно того, что на фотографии человек без формы».
– И чего ты за мной пошел, журналист? Три секунды молчания. Саша качнул ведром.
– Я тебя заметил вчера. Ты шел за судьей пьяный. «Бля, ну я и лох», – подумал Саша.
– А откуда ты знаешь, что это судья?
– Я журналист, я же сказал. Да его все знают, к тому же его по телевизору показывают часто.
– А чего ты полицию не вызвал?
– А по поводу чего? Что ты ходишь по улице? А если б это было случайностью, – кем бы я выглядел в итоге?
Саша кивнул: говори дальше.
– А сегодня я случайно проходил мимо, у нас редакция здесь неподалеку – и увидел, как ты снова здесь стоишь. Подождал немного – и увидел, как ты снова пошел за судьей. И я пошел следом. И все.
Саша бросил сигарету на пол. Помолчал.
– Ну, ты понял, что я там ни при чем, журналист?
Тот кивнул.
Саша подумал, что задал глупый вопрос: какого черта он тогда ведром его здесь охерачивает – если ни при чем.
– Нет, ты не понял, наверное, – философским тоном, и скорей для себя, негромко сказал Саша. Он поставил ведро, дном вверх, и уселся напротив журналиста. – Короче, такая ситуация, – сказал Саша. – Я тебе повторяю: я ни при чем. Судью убили, и я не знаю, кто это сделал. Но если ты донесешь на меня, – у меня могут быть неприятности. Которых я не заслужил. А если не донесешь, – все будет хорошо. У нас обоих. Ты как собираешься? Донести? Журналист отрицательно покрутил головой.
– А отчего мне верить тебе? – спросил Саша. – Быть может, тебя лучше убить?… А? Какие у тебя планы, я забыл?
– Сейчас домой пойду.
– Да? И что там?
– С собакой погуляю.
– А потом?
– Спать лягу.
– Проводить тебя?
– Как хочешь…
– Ну, пошли.
На улице стемнело.
«Бля, опять с пистолетом придется идти, – подумал, – куда бы его деть?…»
Он довел журналиста до прогала в заборе.
– Валяй, – сказал на прощание. Провожать не пошел.
Смотрел удивленно, как журналист втискивается в прогал частями, ноги подбирая и перенося так неловко, словно он какое‑то ползучее насекомое и у него с другой стороны забора уже несколько ног томятся в нерешительности.
Саша еще раз закурил, и тут вновь лицо журналиста образовалось в дыре.
– А ты ведь из «союзников»? – спросило лицо. Саша даже не нашелся, что ответить.
– Не ссы, я не донесу, – неожиданно весело, хотя и с явной презрительной издевкой, пообещал журналист и пропал.
Бежать было глупо за ним. По улице, да размахивая стволом…
Саша быстро протер пистолет шарфом, засунул в какой‑то грязный, весь в серой известке пакет, обнаруженный на земле. Обошел с этим пакетом новостройку, ища другой выход. Не нашел. За забором увидел кустарник, бросил пакет туда.
Шарф потом выбросил в урну.

Глава одиннадцатая

В тамбуре поезда Саша захохотал. Стоял один, с сигаретой, поезд выезжал из Риги – и Саша захохотал, видя в стекле свое злое, оскаленное лицо.
Во внутреннем кармане его куртки стояла бутылка водки, и он иногда отпивал из горла, ничем не закусывая. Дышал тяжело. Кривил губы. Плюнул в пепельницу – оттуда взлетел пепел, прямо в глаза.
Опять захохотал и прекратил смех резко, словно содрал маску.
Вышла проводница, посмотрела подозрительно, Саша скорчил ей рожу, когда она отвернулась.
– Ты думаешь, я скажу: «Спасибо, Господи»? – спросил вслух, глядя куда‑то за окно.
«Не скажу».
«Зачем, Господи, отнял это? Я возьму в другом месте».
Прижался лбом к стеклу, высматривал что‑то, кого‑то. Трогал в кармане гильзу, подобранную там, в Риге, возле трупа.
Пошел по вагонам, не уступая никому дороги, похудевший, угловатый, жестокий, брезгливый. Добрел до ресторана, уселся в одиночестве за крайний столик, спиной ко всем, чтоб не видеть.
Полчаса ковырял вилкой яичницу.
«Чего я яйца ем, мясо надо жрать».
– Дайте мне мяса, – сказал официантке. – Вот, свинью.
Вышел покурить в тамбур – не хотелось сидеть ждать наедине с яичницей, переболевшей оспой. Глаза б на нее не смотрели.
В тамбуре допил водку, неловко поставил бутылку, она упала. Раскачивалась на боку, позвякивая мерзко.
Вернулся, еще заказал сто грамм. Смотрел внимательно на графин.
Принесли мясо, живое, горячее. Саша ел жадно. Решил налить водки – но вагон качало, и он никак не мог попасть в рюмку. Официантка – Саша ее видел краем глаза – суетилась возле соседнего столика – и сказала, что сейчас поможет.
– Я сам, – ответил Саша и отпил из графина. – Я сам, – повторил сипло, втягивая носом воздух, скорчившись в гримасе несколько нарочитой неприязни к проглоченному.
…Было так: в Риге он вернулся в гостиницу, очень спокойный, но с запутавшимися вконец веселыми мыслями: что все это значит, зачем все получилось именно так, кто были эти люди – с ППШ и… как его… Мудон. Ничего понять было невозможно. Будто кто‑то подал ему знаки, разгадать которые не было никакой возможности.
Он пролежал в гостинице до вечера, ни к чему не придя, ничего не поняв и отчего‑то тускнея час от часу.
На следующий день уезжал. Пошел на вокзал пешком, оглядывая город с ненавистью, – словно у него здесь что‑то отняли.
Казалось иногда: он как будто освободил или даже выжег внутри себя место – под свою нестерпимую злобу. И теперь это злое место внутри пустовало, саднело.
Никак не мог придумать, на чем сорвать зло, которого было все больше. Вытащил карту города, подпалил зажигалкой. Сначала держал карту двумя пальцами, потом бросил на асфальт, когда разгорелась.
Прохожие смотрели – кто в раздражении, кто возмущенно. Саша поворачивал карту носком ботинка, она догорала…
…А в поезде Саша боролся с дурной мыслью подпалить еще и занавеску на окне вагона‑ресторана.
Допив водку, он все равно не почувствовал той степени блаженного опьянения, когда можно хотя бы заснуть в мягкой, еле ощутимой, нетошнотной дурноте.
Заказал еще пива и какую‑то сухую дрянь к пиву. Заказ принесла новая официантка – не та, что водку с мясом подносила.
Саша ел неприязненно закусь к пиву, запивал большими глотками. Бутылки пива оказалось мало, заказал еще. Становился все тяжелее и злее.
Ходил в туалет, стоял и чувствовал свое лицо, какое‑то чужое от пьянства, словно вылепленное из пластилина. Казалось, что если сморщится, зажмурится изо всех сил, с лица отпадут куски чего‑то чуждого, налипшего. Взглянул на себя в зеркало: лицо как лицо. Его лицо. Руки мыть не стал. Допил пиво, попросил счет.
Некоторое время с удивлением разглядывал его, не понимая, отчего так мало взяли.
Потом догадался: счет принесла вторая официантка, которая не знала о том, что Сашка сидит тут давно и уже отведал свинины с водкой.
Нисколько не раздумывая, расплатился только за то, что подсчитали, и вышел в тамбур.
«У меня вагон отсюда далеко… Шесть или семь тамбуров я прошел, пока ресторан искал…» – вспомнил Саша.
Быстрым шагом он рванул по поезду, думая в глупом хмелю: «Не найдут, нет. Это же надо в каждое купе заглядывать. Не найдут».
Иногда навстречу попадались проводницы – вскидывали на Сашу удивленные глаза: видимо, он шел слишком спешно, слишком сильно хлопал дверьми.
Он пролетел мимо своего купе, вышел в тамбур, закурил, улыбаясь подло, и свою подлость ненавидя сладко.
– Хватит для ада? – спросил тихо. – Не хватит? Я еще добавлю.
Смотрел в окно. Кто‑то еще стоял в тамбуре. Не успел выкурить и полсигареты, как пришла официантка, та самая, первая.
– Вы оплатили только половину счета, – сказала дрожащим от обиды и неприязни голосом.
– Никаких проблем, – бодро и оттого особенно гадко ответил Саша. Достал деньги, сунул ей в брезгливую руку – не глядя, почти все, что были.

* * *

Он позвонил Матвею, уже добравшись домой.
– Привет, Саша, рад слышать. Все получилось, я знаю, – сказал Матвей утвердительно, ни о чем не спрашивая.
– Это не я, – сказал Саша.
– Я знаю, знаю, – ответил Матвей.
Саша посидел какое‑то время у телефона, глядя на трубку и аппарат. Позвонить больше было некому. Никого не вспомнил, кому хотелось бы позвонить.
Он оделся, вышел на улицу. Пошел куда‑то.
Бродил по утреннему городу – смурому, холодному и ветреному.
Он всегда чувствовал себя в этом городе как в гостях. Будто бы малым пацаном приехал к какой‑то неприветливой тетке и постоянно стесняешься то добавки за обедом попросить, то в сортир сходить. Потому что кастрюли с супом маленькие, добавка там не помещается, а напротив сортира – тетка вечно бродит, туда‑сюда. И пыль какая‑то везде, и радио все время работает, тараторя, как дурное… Вот такое же ощущение было от города – неприятное, неприютное. Словно вечно ждешь: когда же домой тебя заберут. А дома нет никакого. Никто не заберет.
Саша привык к этому, конечно.
Никто не видел никогда, чтоб он хандрил. Ни один человек класса с седьмого его не обидел.
Саша иногда вспоминал: может, забыл он хоть одну обиду, простил кого напрасно. Нет, не было такого. Всегда, через не хочу – хамил, бил в лицо, кидался, ощетинившись.
А теперь бродил, не зная куда кинуться. И голодный к тому же…
Надо устраиваться на работу, думал. Совсем нет денег. Надо куда‑то устроиться. Гребаная страна, и в ней надо устроиться куда‑то. Мести двор, мешать раствор, носить горшки, таскать тюки и вечером смотреть в телевизор, где эти мерзейшие твари кривляются, рассказывая, как они заботятся о тебе. Их лица… Последнее время Саша начинал болеть, когда видел их лица. Вглядывался в их рты и глаза. Выключал звук порой, и тогда мерзость личин становилась настолько наглядной, что злые мурашки прыгали по спине.
Надо устроиться на работу, да. И телевизор не смотреть. Иначе вовсе не выносимо.
Пойду к Верочке. Куда‑то надо идти, а то холодно. Или она на учебе? Она, вроде, где‑то училась. Или ее уже выгнали отовсюду за сотрудничество с «союзниками»?
Непонятно зачем Саша добрел, весь озябший, с сырыми ногами, до ее дома – денег не было даже на проезд. Никого не застал. Звонок позудел гнусно, и тишина.
Ушел, оставив сырые следы в подъезде. Спускался медленно, словно старик. Гладил рукой перила.
Может, к Позику сходить? Позик, дорогой… Нега у него деньги забрал… Надо ему сказать, что судью, посадившего брата, – убили.
А надо ли?
И что, Позику, доброму Позику, придется как‑то реагировать? Что ему, радоваться, хохотать? «Убили, – скажет, – как здорово! Мозги вдребезги! Умора!»
Не скажет, конечно. Тем более, что он и сам знает все. И неизвестно, что там у него в голове по этому поводу.
Безлетов просил позвонить. А куда звонить? У него, вроде, сотовый был. На сотовый позвонить? А откуда?
Саша пришел к матери на работу, в ее захудалую санчасть, где она трудилась медсестрой. Поднялся мимо регистратуры на второй этаж, к ее маленькому кабинетику, терпко пахнущему лекарствами.
Мама подняла быстрый взгляд, едва он вошел, и сразу же посмотрела Саше за плечо – словно там кто‑то должен был стоять. Тот, кто его привел, – со строгими глазами, взрослый, подтянутый человек. Иногда Саше казалось, что мама очень хочет, чтоб его вразумили. Часто отца вспоминала, не договаривая, конечно, что бы сделал отец с Сашей, окажись он рядом. «Вот бы отец был жив…» – скажет так и посмотрит на Сашу грустно.
Саша ничего не отвечал, уходил раздраженный.
Ничего бы отец не сделал. Он устал и умер. Мог бы и дальше жить, усталый. Предпочел умереть.
– Ну, что ж ты так мучаешь меня, сынок? – начала мать сразу на высокой, слезной ноте.
– Все, все, все, давай сразу прекратим это… – скривился Саша, глядя на маму, она выглядела устало, как всякая русская женщина, прожившая полвека.
– Ну, конечно, что мать может сказать…
– Мам, ну перестань. Чаем напоишь меня?
– Ты где был‑то? – спросила мать, ставя ржавый чайничек.
– В Москву ездил.
– Чего тебе там, в Москве? Ждет там тебя кто как будто.
– Меня только ты ждешь, – Саша улыбался и говорил это словно в шутку, но знал при этом, что матери приятно и радостно, что он хоть помнит о ее любви.
– Ну, чего тебя тогда носит по свету?
– Носит чего‑то…
– Ты нетерпеливый очень, Саша.
– Не нравится терпеть.
– Я вот, знаешь, еще когда ты был совсем маленький, заметила. Ты расплачешься ночью, и если я очень хочу, чтоб ты заснул, ты никогда не засыпал. Таращился во все глаза. А как решу, что буду сидеть сколько надо, ты как‑то неприметно тогда убаюкивался, – мама поставила перед ним чай. – И спал крепко.
– Зачем ты мне это говоришь? – спросил Саша, меланхолично размешивая сахар.
– Не торопись, сынок, я тебе хочу сказать.
– Я не тороплюсь.
– Если ты прав, все так и будет, как хочешь. Не торопись.
– Хорошо, мама. Как у тебя дела?
– Какие у меня дела, кроме тебя… Так и поговорили.
Позвонил Безлетову. «Саш, перезвони через минуту, если не затруднит». «Не затруднит», – подумал раздраженно. Отчего‑то расхотелось перезванивать. А чего делать: домой идти? Озвереешь там… Перезвонил.
– Кому звонишь? – спросила мама, когда он номер набирал.
– Безлетову…
– Может, он тебя пристроит куда? – сразу за свое принялась мать. – На работу? А, сынок? Он вроде в институте работал…
– Вот‑вот, об этом и поговорим, – отшутился Саша, хотя в иной момент огрызнулся бы. Мать, завидев любого приличного, с ее точки зрения, человека, немедленно хотела Сашу куда‑нибудь пристроить.
На прощанье она сунула Саше пятьсотрублевку, извлеченную из тощего кошелька. Кажется, там еще одна такая же была, и все.
«Какой жалкий кошелек, – думал Саша, «в цветах каких‑то красных, с брюхом обвислым… Обиженный какой‑то… Тьфу, как противно мне…»
Безлетов больше не преподавал в университете. Он работал в администрации. «Советник губернатора» – так было написано на визитке, которую Безлетов подал Саше.
Они сидели в кафе, в центре города, за деревянным столом, крашенным лаком.
– Есть будешь? – спросил Безлетов.
– У меня денег нет, – Саша не имел никакого желания тратить подаренную матерью пятисотку, но и отказываться от обеда тоже не хотелось. «Пусть покормит меня», – ешил Саша вполне цинично. Есть очень хотелось. Саша грыз зубочистку и одновременно курил. Так и сидел, с зубочисткой и сигаретой в зубах одновременно.
– Что будешь? – спросил Безлетов.
– А вы будете обедать? Вот закажите мне, что и себе. Чтоб я не мучился с выбором.
Безлетов сделал заказ, вполне пристойный – с первым, мясом и десертом. Саша немного воспрял духом и каждый раз внимательно смотрел на появляющуюся с подносом официантку – не к ним ли она спешит.
– Сейчас я тебя познакомлю с одним человеком, – сказал Безлетов. – Мы с ним работаем вместе. Он иных взглядов, чем я. Часто спорим с ним. Но я очень хочу, чтоб вы пообщались. Мне кажется, он какие‑то важные вещи понял…
– Которые я еще не понял, – улыбаясь, сказал Саша: им несли супчик. Над супчиком вился дымок.
Безлетов улыбнулся в ответ.
«Что же я так проголодался, даже нехорошо… – думал Саша, активно потребляя суп. – Замерз просто», – оправдал он себя.
– Ну что, Саша, как дела? – поинтересовался Безлетов. Он держал в руке ложку с супом, который так и не начал есть, что‑то колдуя с салфетками. «Вот хотел судью убить, но не получилось», – мысленно ответил Саша бодрым голосом, глядя на оливку в ложке Безлетова. Но ничего вообще не сказал, только скорчил неопределенную гримасу.
– Где ваш человек‑то? – спросил Саша.
– Придет скоро. Работы много.
– Он тоже советчик? Чем занимаетесь?
На этот раз гримасой ответил Безлетов, угадавший почти не таимую иронию в вопросе Саши, – гримаса Безлетова означала, что говорить несерьезно на эту тему ему не хочется, впрочем, и серьезно тоже. К тому же долго объяснять.
– Саша, знаете… По большому счету, ваша судьба не должна меня трогать. Вы – посторонний мне человек. Но… Как бы пошлости не сказать… Память о вашем отце… И сами вы мне симпатичны, потому что… кажитесь живым…
Саша понимающе кивал – а вернее, достаточно небрежно изображал эти понимающие кивки: «Да, да, я слушаю вас внимательно, да, да, это все верно, мы оба любили папу, и я действительно кажусь живым…» Безлетов приметил некую вялую неискренность и неприязненно сморщился.
– Саша, вы никогда не замечали, что действия «союзников» представляют весьма странную смесь мужества и шутовства? – сенил он вдруг тональность.
– Мало того, ваше мужество – это мужество шута, который поначалу честно думает, что его не накажут, а потом удивляется, что наказали, и продолжает шутовство уже из мазохизма.
– В точку, – сказал Саша. – Я именно так и думал. Он доел суп и теперь выглядывал официантку со свининой.
– Вот ты опять ерничаешь. Тебе это не к лицу, ты не думаешь?
– А что это вы ко мне все время то на «вы», то на «ты»? – спросил Саша. Безлетов секунду смотрел на Сашу внимательно, напряженно думая о чем‑то.
Саша, улыбаясь, разглядывал Безлетова.
– Да какая разница, – ответил Безлетов, тряхнув головой. – Ты мне скажи, пожалуйста, что вы хотите? Я тут… получил доступ ко всем вашим документам, партийным манифестам, программе вашей, листовкам. Изучил все это внимательно. Много пафосной брани, всхлипов, истерик, слов много. Но я одного не пойму: чего надо‑то вам? Ну, вот вы умеете мужественно ерничать, получать по лбу и опять подставлять лоб – а дальше? Хотите установить порядок? А в чем он выражается?
– «Порядок», «русский порядок», – с кривой улыбкой повторил Саша. – Опять вы нас с кем‑то путаете.
– Так вы не хотите порядка?
– Вот ведь как: хотим мы порядка – вас это раздражает. Не хотим порядка – опять раздражает.
– Да потому что ни у вашего порядка, ни у вашего беспорядка нет никаких примет, черт возьми! Ни одной! Основываясь на чем вы будете строить будущее? На детских стихах Костенко? Или на его безумной философии кочевника евразийских пространств?
– Основываясь на чувстве справедливости и чувстве собственного достоинства, – устало ответил Саша. – Если бы у меня был сын, я бы его растил именно так.
– Страна – не сын, Саша! – Безлетов сказал это негромко, без патетики, потому что вспомнил о супе, и было бы пошло артистически восклицать и затем нести ложку ко рту.
– В этой стране революции требует все, – сказал Саша, наблюдая, как Безлетов ест суп. – У вас же хороший вкус, Алексей, как вы смиряетесь со всем этим кошмаром вокруг? Любой мыслящий человек – на заводе он работает или на земле, в белом ли халате или в военной форме – понимает это. Закройте глаза, прочтите десять раз «Отче наш» – потом включите теле, и вы поймете, что там одни бесы.
– Какие бесы, Саша! Какие бесы! Если и есть там кто – так безвредные дураки. И нет никакого кошмара, вы просто не знаете толком ничего, начитались вашей мутной прессы…
– Ну вот, вы уже смирились. – Саша смотрел на Безлетова и думал о мясе, хотелось мяса.
Безлетов пожал плечами – это означало: какой бред, Боже мой!
– Вы так ругаете меня, – продолжил Саша, – как будто это мы все затеяли, горстка пацанвы. И мы сейчас сдвинем земную ось, мы повергнем Россию в кровавый хаос, и все обвалится. Я даже начинаю гордиться нами… А мы ведь – случайность, Алексей. Нас случайными сквозняками согнало.
Революция приходит не сверху и не снизу – она наступает, когда истончаются все истины…
– Я это где‑то слышал…
– Я тоже.
– Только истины истончаются в вас самих! – Безлетов нацелился ложкой в Сашу. – Этот момент ты упустил. Они не вне вас истончились, а внутри вас. Внутри тебя, Саша! Вы не знаете, что все неминуемое заставляет людей меняться, вы еще не пришли к этому пониманию. Знаешь, почему ты, почему все вы так жаждете подмять всех вокруг себя? Вы не знаете, куда себя деть, что делать с собой. По сути, каждый из вас разрешает собственные психологические травмы…
– Алексей, пошлость. Ну, честное слово, пошло так говорить. Вам не стыдно? Человек, созданный из глины, – весь сплошная травма. Вы травма, я травма, любой. И все мы их разрешаем, свои травмы, всю жизнь… Как вам всегда хочется все свести к каким‑то комплексам, причем к чужим комплексам. Вы со своими разберитесь…
– А я свои комплексы не реализую, пытаясь всех построить, а кое‑кого и пристрелить.
Сашу слегка передернуло.
– Но вы живете в согласии с людьми, которые и глупы, и жестоки, и подлы, – сказал он, помолчав. – И даже работаете на них.
– Они нормальны, – ответил Безлетов, – им, может быть, не хватает интеллектуального блеска, но у них, в отличие от вас, хотя бы присутствует здравый смысл.
– Алексей, меня тошнит от ваших слов, поверьте. Я всегда догадывался, что вы либерал, но не в такой же степени.
Саша хотел сказать, что Безлетов стал холуйствующим либералом, но не сказал, увидев, что несут второе.
– Либерал – это что, ругательное слово? – спросил Безлетов. Он все еще не злился всерьез – но щедро добавлял снисходительности в речь.
– В России это хуже чумы, – просто ответил Саша. Безлетову тоже принесли второе – и некоторое время они ели молча.
«Водки бы предложил, что ли, – подумал Саша. – Не пьет, наверное, во время рабочего дня. А то пахнуть будет, когда придет время советовать… Как они советы дают, а? К уху припадают и шепчут? Хотя, какой рабочий день, время часов восемь вечера… А! Он же за рулем, наверное!»
Безлетов тщательно жевал и медленно проглатывал пищу.
– А что такое либерализм, Саша? – спросил он, наконец. – В вашем понимании?
– Если соскоблить всю шелуху, в России он выглядит как идея стяжательства и ростовщичества, замешанная с пресловутой свободой выбора, от которой, впрочем, вы легко отказываетесь во имя сохранения, так сказать, экономической составляющей либеральной идеи.
– Я что, занимаюсь стяжательством и ростовщичеством?
– В нашем споре вы уверенно принимаете сторону людей, занимающихся именно этим и в этом видящих цель своей жизни.
– Но свобода для меня все‑таки важна, Саша, – не стал спорить Безлетов. – Куда важнее, чем, например, для тебя. Ты даже не знаешь толком, что это такое.
– Меня не волнует ваша свобода, меня волнует моя родина, ее почва, ее дети, ее рабочие, ее старики. Ваша свобода меня не волнует.
– Фашизм все‑таки предпочтительнее вам, сознайтесь? – весело спросил Безлетов. Собеседник его определенно забавлял.
Саша положил вилку в тарелку. Есть ему расхотелось.
– О, как вы любите это кипящее слово – «фашизм»! – сказал он. – Как вы любите им шипеть! Клянусь, у вас с этим словом сладострастные отношения. Оно вам снится. Ни один из моих друзей никогда не произносил это слово, ни разу. Я и не вспоминаю этого слова, пока вы его не произносите.
– А с чего ты взял, что я вас считаю фашистами? – спросил едко Безлетов. – Поначалу было опасение, но быстро прошло. Вы не фашисты. Вы хулиганье. Вы никогда не дотянете до фашистов. В лучшем случае, вы можете их плохо изобразить.
– И сдается мне, кое‑кому это выгодно, – сказал подошедший к столу грузный человек с одутловатым лицом, впрочем с красивым, прямым носом. Сашу сразу что‑то неприятно поразило в его облике, и вскоре он понял, что именно: губы у него были словно покрыты пленкой с кипяченого молока, и оттого казались чересчур, неприятно живыми, из мяса.
– Аркадий Сергеич. Мой молодой друг – Александр Тишин, – выполнил свою роль Безлетов, представив пришедшего и Сашу друг другу.
– Я уж понял, понял, по глазам узнаю их злую породу, – отмахнулся Аркадий Сергеевич. Голос его был нарочито груб и громок.
Аркадий Сергеевич уселся за стол, а Саша все смотрел на его губы – тем более что губы как‑то неустанно шевелились, даже когда сам Аркадий Сергеевич молчал. То он читал губами меню, то просто перебирал ими – словно хотел найти подходящее для зачина слово и, попробовав на вкус несколько, не умел отобрать самого нужного.
И пахло от него – сквозь одеколон – каким‑то тяжелым запахом, словно он только что был в конюшне.
На вид он казался старше Безлетова. За сорок, наверное, ему было.
– Обедать будешь? – спросил Безлетов.
– Не, я вот коньячку с бутербродиком, – ответил Аркадий Сергеевич, откладывая меню. – Будешь коньячок? – спросил он у Саши.
– Обязательно.
Бутерброды и коньяк принесли быстро. Четыре лодочки с красной икрой лежали на тарелочке, коньяк был в больших бокалах.
– В России от добра добра не ищут, но ищут от беды – беду, – сказал Аркадий Сергеевич, выпив. Обращался он исключительно к Саше – Безлетов все это, видимо, уже слышал. – Пока мы сами этого не поймем – ничего не изменится, – продолжил Аркадий Сергеевич, ловя глаза Саши, но тот был по‑прежнему зачарован губами собеседника. – Мы с тобой куда большие соратники, чем, например, я и Алексей свет Константиныч. Потому что мы с тобой – оба! – патриоты. Для нас и Жуков – святое имя, и Деникин – святое. А Безлетов чуть что начинает пальцы ломать – тот ему одним нехорош, этот другим плох.
– Да все хороши, – отмахнулся Безлетов, хотя и без раздражения вовсе.
– Все тебе хороши, конечно, – в свою очередь отмахнулся Аркадий Сергеевич. – О чем с Безлетовым разговор ни заведи, – вывернутые губы вновь нацелились на Сашу, – он во всем будет ковыряться, как аллергик на званом обеде. А для нас история родины нашей – вся дорога. Да, Саня?
Саша даже не кивнул, но Аркадий Сергеевич удовлетворенно подтвердил:
– Вот так‑то, – и съел бутерброд при этом. – И всю эту ломку мерзкую, что затеяли в свое время горе‑реформаторы, мы оба с тобой ненавидим. А я еще в отличие от тебя на баррикадах был в одном приснопамятном году, среди прочей «красно‑коричневой сволочи». И по мне из танков стреляли! И я, Саня, до сих пор не простил им этого. И будет еще время – сквитаемся. Но не сегодня. Потому что сегодня – нельзя.
– Кто так сказал? – спросил Саша для того, чтоб хоть как‑то поддержать разговор. Ему, по правде, было все равно, кто так сказал.
– Раскрой глаза и увидишь сам, Саня, – влюбленно суживая глазки, ответил Аркадий Сергеевич. – Россия не вынесет еще одной ломки – сама разломится на части – и уже никаким совком ее не собрать тогда. Что еще держит всю это громадину на полконтинента, посуди сам? Ни общего Бога, ни веры в будущее, ни общих надежд, ни общего отчаянья – ничего нет, ни одной скрепы! Только власть! Да, да, Саня, вижу твое негодование. – Саша в это время любовно смотрел на бутерброд с икрой. – Но это правда. Дурная, косноязычная, лживая – но все‑таки хоть немного русская, хоть чуть‑чуть вменяемая. Там хорошие есть мужики, Саня, они все понимают, все. Мужики, которые колхозы поднимали своими руками, заводы возводили – вот те самые, старой закваски – они все постепенно вернулись во власть. Они потихоньку, понемногу выправят все, вылезут из ухабины и нас вывезут, Саня… А если вы… – Аркадий Сергеевич выпил еще немного и какое‑то время сидел, сжав зубы крепко. – Ну а потом вас, конечно, используют, как пугало, – сказал он. – Чтоб детей русских пугать. И еще как‑то используют. Только и делают, что используют. Хрен его знает, кто вам только деньги платит. Кто вам платит‑то?
Саша вдруг зевнул, глядя в глаза собеседнику, и, выдохнув, ничего не ответил.
– Саня, я вижу тебя – так вот, лицом к лицу – первый раз в жизни, – сказал Аркадий Сергеевич, перейдя почти на шепот. – Но мне кажется, что я одну вещь в тебе уже понял. Тебе хочется, как в детстве, – быть ни в чем не виноватым.
– Хочется. И я во всем прав.
Аркадий Сергеевич замолчал и долго жевал губами. Безлетов доедал свое второе, ловко орудуя ножом и вилкой.
– В чем именно? – спросил, наконец, Аркадий Сергеевич.
– Например, в том, что сегодня «революция» и «Россия» – это равнозначные и равновеликие понятия. Россия немыслима больше вне революции и без революции.
– А еще в чем?
– В том, что от вашего поколения не останется и слова, которое можно за вас замолвить. Труха гнилая вы.
Аркадий Сергеевич и Безлетов переглянулись и засмеялись. Безлетов смеялся, словно кто‑то мыл стекло. Смех Аркадия Сергеевича был похож на частый хрип. Саша тоже засмеялся.
– Как вы все заебали, – сказал он почти нежно и встал из‑за столика.
Он бродил, странно гримасничая и иногда разговаривая вслух, по центру города. Горели фонари, матово сияли витрины, откуда‑то все время раздавалась музыка, из раскрытых машин, из красивых дверей кафе. Яркие ночные девушки шли парами и по одной, иногда – с кавалерами. Кавалеры бродили по одному, по трое, иногда – с яркими девушками.
«Я мрачный урод, – думал Саша спокойно. – Я могу убить. Мне не нужны женщины. У меня нет и не будет друзей».
«Нет, ты, правда, урод, Саша, – разговаривал он сам с собою. – По кой ты взял у матери деньги? Ты сапоги видел ее? Она в обносках ходит третий год, а ты деньги у нее берешь. Взял бы и заработал, а?»
«И при этом он «Отче наш» советует читать Безлетову, святоша, блядь», – брезгливо вглядывался Саша внутрь себя.
«Черт, откуда у них столько денег? – привычно дивился Саша на дорогие машины, из которых выходили молодые люди в хорошей одежде. – Одна эта машина стоит столько, сколько мать моя не заработает за сто сорок лет. Она что, плохо работает?… Или я опять задаю глупые вопросы?»
От нечего делать Саша зашел в ночной супермаркет. Передвигался там, зачарованный, от прилавка к прилавку.
Смотрел на рыб, редких даже для учебника зоологии. Рыбы лежали в масле, как драгоценные металлы. Креветки, осьминоги, омары, кальмары, раки, медузы и мидии в таком количестве, словно их разводят в местном водохранилище, и не ловят уже, а черпают сачком из воды, расплодившихся до неприличия. А после не знают, под каким соусом подать.
И еще сыры, откуда‑то из кладовых и подполов читанных давным‑давно сказок. Сыры, ароматные, как самые лучшие и молодые женщины. Такой сыр нельзя есть, к нему нужно прижиматься щекой и плакать.
Мясо, неприлично много мяса, озвереть просто как его много. Такое голое, обнаженное мясо подобает видеть на природе, при свете костра, когда ты сам убил, забил, затравил зверя, – только тогда кровавый, беззащитный, лишенный шерсти и шкуры вид мяса хоть как‑то оправдан. А тут – оно лежит на виду… Чем мы его заслужили?…
И ожерелья голых кур, и длинные, даже без голов и перьев, надменные гуси.
Зелень, душистая, как во сне, помидоры красные и большие, как в детстве, огурцы такие, что не поместятся в натюрморт.
Фруктовые ряды, с расколотыми сочно арбузами, ленивым, словно заснувшим виноградом, апельсинами с тупыми боками и мандаринами в легко, а порой и неряшливо наброшенной шкурке, – оттого их так легко очищать. Волосатые, как мужеские прелести неандертальца, киви, яблоки разных оттенков, доступные груши, неприличные бананы и еще какой‑то фрукт, напоминающий красный глаз светофора, извлеченный хулиганами.
Ряды пивных бутылок, неведомых сортов. Ряды бутылок водочных, самых разных форм, словно их проектировали замечательные архитекторы, на время отвлекшиеся от построения города будущего. И еще множество спиртного, нет сил рассмотреть этикетки… Бр‑р. Саша выбежал из супермаркета и долго потом стоял у входа с сигаретой, курил. Смотрел, как подъезжают красивые машины и оттуда выходят спокойные люди и потом, спустя какое‑то время, возвращаются с огромными пакетами, полными такой едой, которую Саша никогда не пробовал и не пробовала его мать, вкус которой не известен ни Позику, ни Негативу, ни Шаману, ни Паяле… да и никому, наверное, из «союзников» этого города.
«Как будто ты очень хочешь этой еды, – сказал сам себе Саша. – Жить просто без нее не можешь».
«Ну да, не хочу. Могу жить без нее».
«А что тогда?»
«А то…»
Саша снова вытащил пачку сигарет и увидел, что она пустая.
Вернулся в супермаркет, сразу вывернул к кассе, оказался вторым. Впереди стоял мужчина в хорошей кожаной куртке, на черном, выделанном из красивого зверя, воротнике блестел подтаявший снежок. Мужчина разговаривал по мобильному. Продавщица назвала ему сумму, он кивнул. Извлек из кармана портмоне, раскрыл одной рукой, вытянул из толстой пачки несколько купюр с нолями – и все это время говорил по телефону. Собрал сдачу, прихватил огромный, позвякивающий пакет, и так с телефоном под ухом и вышел.
Саша купил своих любимых – разменял пятисотку. Стоя возле кассы, вскрыл пачку, бросил целлофановую упаковку и чек в коробку, засунул сигарету в рот и прикурил еще в магазине, подходя к дверям.
– В магазине не курят, – посчитал своим долгом сказать охранник в черной форме, стоящий у дверей.
Мужчина уложил пакет на правое сиденье, и сам уже сидел за рулем, продолжая разговаривать по телефону. Машина мягко задрожала и отъехала, нежно вильнув красивым бампером.
«Занятые люди», – вздохнул Саша и пошел себе.
Что‑то не холодно ему было совсем: коньяк, что ли, грел.
«Сейчас домой пойду, поем гречневой каши. Сырную сосиску отварю. Когда ее варишь, – вода становится мутной, словно туда добавили бельевого порошка… А утром из кастрюльки пахнет, словно там утонула усталая, полинявшая мышь с ослабленным иммунитетом… Поем гречневой каши и лягу спать. Буду видеть сны. Чего бы такого увидеть во сне?… Херово, когда прожил четверть века и понимаешь, что уже ничего не хочешь увидеть во сне». Саша опять пошел по центру, город уже вступил в ночную пору – люди на улицах были возбуждены, как будто только что проснулись.
Он шел, потерявший ощущение холода и усталости, легкий, чуть ссутулившийся. Трогал языком зуб – тот, что вставили. Перекатывал в кармане гильзу.
Купил в ларьке пива и выпил на холоде, почти всю бутылку. Смотрел на людей, людям было весело. Они проходили мимо, смеясь, забегали в кафе, выходили оттуда, разогретые, улыбающиеся.
Саша вдруг поймал себя на том, что пытается лицом повторить форму той или иной примеченной им улыбки, – сделать такое же счастливое лицо. И не получается у него.
Захотелось отлить. Он заглянул в ближайший дворик, но там целовалась пара. Снова вышел на яркую освещенную улицу. Побрел дальше, нервно подтягивая живот.
В следующем дворе встретился лицом к лицу с патрулем, даже опешил на мгновенье. Не нашелся толком, как изобразить, чего он тут ищет, в темноте. Развернулся и ушел молча, в руке недопитая бутылка с пивом.
Минуты две топал по улице, подпрыгивая иногда, приметил еще один темный проулочек, свернул, прыгая между наполненных водой выбоин. Во дворике людей не было, но, видимо, кафе располагалось в подвальчике – машины возле стояли, три, с огонечками сигнализации.
Ну и ладно. Саша пристроился у стеночки за входом в кафе, расстегивался спешно правой рукой, одновременно трепыхаясь, куда бы деть пиво, поставил бутылку на асфальт, распахнул ширинку, изнемогая от нетерпения.
С минуту стоял, пытаясь разглядеть звезды, – козырек крыши мешал. К тому же сверху падал редкий, слабо моросящий снег.
Опустил глаза вниз – переставил ногу, чтоб не замочило стекающее со стены. Нога стала прямо в мерзлую лужу со льдом. Выругался, впрочем, без злобы. Весь дворик был в лужах, приметил Саша, покосившись.
Потряс концом, слыша, как из кафе кто‑то поднимается по ступенькам. Судя по шагам – один. Мужчина. Ну, можно не торопиться.
Саша застегнулся и приметил с огорчением, что бутылка с недопитым пивом упала и разлилась. Поднял ее, потряс. Ни полглотка не осталось.
Обернулся на вышедшего из кафе и сразу узнал: это он продукты покупал в магазине час назад. А вот и машина его.
Саша не запомнил мгновения, когда решил сделать это. Не было ни одной мысли вообще. Он повернул голову и, подгадав секунду, когда мужчина будет закрывать дверь машины, легкой рукой тюкнул бутылку об угол дома. В руке образовалась «розочка». Как и загадал Саша, мужчина звук разбиваемой бутылки не расслышал.
Саша перехватил бутылку так, чтоб ее не было видно за рукавом, ловко левой рукой вытащил сигарету из пачки и, сжав фильтр в зубах, подошел небрежной, вполне искренней походкой к машине. Нагнулся к стеклу водителя. В машине уже играла музыка, мужчина смотрел в зеркало заднего вида – прикидывая, как бы поаккуратнее выехать.
Саша постучал ноготком в стекло:
– Будьте добры, дайте прикурить!
Из‑за стекла на него посмотрели недовольно. Саша в ответ сделал улыбающееся, сладко‑сливочное выражение лица.
Стекло опустилось.
– Чего тебе? – спросил небритый, но пристойный с виду человек.
– Тсс, – выплюнув под ноги сигарету, ответил Саша, левой рукой прихватив мужика за красивый воротник, а правой выставив «розочку» прямо напротив небритого лица, на уровне глаз. – У тебя в кармане бумажник. Отдай мне его.
– Отдам, – ответил мужчина, как показалось Саше, спокойно.
Саша взял бумажник левой рукой и сунул его за пазуху, за растянутое горло свитера.
– Теперь ключи от машины.
Мужчина выключил зажигание и подал ключи с брелком.
Саша не глядя бросил ключ в снег и лужи, вглубь дворика.
– За мной не ходи. Ключ вон ищи. А то еще машину украдут, – сказал Саша и побежал. Сразу влетел ногой в глубокую лужу, взметая ледяные брызги.
– Блядский род, что же вы тут развели! – выругался снова, очень весело.
«Молодец, сейчас вылетишь на освещенную улицу с «розочкой» в руке», – вспомнил вдруг, развернулся, бросил «розочку» в лужу.
Пересек людную улицу, стараясь изобразить быстрый шаг, а не заполошный бег, нырнул в дворик напротив, загадав, что он сквозной. И угадал.
Минут через десять, миновав несколько дворов, постоянно скользя по наледи, один раз замечательно навернувшись, но не задохнувшись еще от бега, Саша каким‑то звериным чутьем понял, что его не ловят.
Снял шапочку свою и выбросил – на всякий случай. Если тот тип все‑таки позвонил в милицию, в приметах наверняка шапочку назвал. По шапочке будут искать. Все остальное на нем самое обычное. Темная куртка, темные джинсы, ботинки темные.
«Или не темные? – Саша поднял ногу, разглядывая ботинок. – Сырые они». Достал портмоне, извлек толстую пачку денег, порылся еще – карточки какие‑то, документов не было, и даже прав на вождение авто. Портмоне бросил в лужу, деньги положил в карман. Еле поместились.
Вскоре вышел к площади, там стоянка такси, помнил Саша. Народ на площади еще был – пьяный в основном. Люди толпились у ночных палаток. Саша шел через площадь, ясный и трезвый, к машинам такси, примеченным на той стороне.
Мимо медленно проехал милицейский «козелок». Водитель смотрел мимо Саши – на шумную молодежь, стоящую на тротуаре. Саша, чуть‑чуть сбавив легкий шаг, пропустил «козелок» и спокойно пошел дальше. Даже не закурил. Каждый удар сердца был прям и честен, все было на своем месте, ни одна жилка не дрогнула.

* * *

Столько денег Саша никогда не держал в руках, и даже не догадывался, что люди могут носить такие суммы в кармане. Зачем, собственно? Они что, иногда ночами покупают себе… блин, что тут можно купить на них?… Спортивный велосипед можно, наверное…
Велосипеды себе покупают ночами? Ездят на такси в Санкт‑Петербург, смотреть на белую ночь? Куда столько? Как их тратить?
Он поделил деньги на три части. Одну часть отнес Позику.
– Это общак, Позик, – сказал Саша. – Купи себе куртку и берцы – Нега велел. На остальные посылки ему отправляй. Пока не кончатся. Когда кончатся, – скажешь мне.
Позик был серьезен.
– Если будет что, – позовите меня, попросил он.
– Хорошо, – ответил Саша.
– Если не позовешь, я сам что‑нибудь… сделаю.
– Я позову.
Другую часть решил матери отдать, но не все сразу, чтобы не пугать.
– Откуда? – спросила она радостно и чуть напуганно даже после получения малой толики ей причитающегося.
– Украл, – ответил Саша так искренне, что мама не поверила.
– Ну, правда?
– Сапоги тебе нужны, – сказал Саша, выходя из кухни. Он никогда не врал матери, и даже сейчас врать не хотел.
Остальные спрятал – не для себя, а так, на будущее. О том, что не для себя, – даже не думал, они не нужны ему были.
Отстегнул только одну хрустящую купюру, пошел купил водки, сразу три бутылки, и сигарет блок. Сроду один не пил, в пустой квартире.
«А сейчас выпью…» – Саша повеселевшими глазами смотрел на бутылку.
Нарезал себе огромный огурец соленый, сделал яичницу из трех яиц, сырную сосиску сварил. Сидел на кухне, ногой качал. Как будто что‑то замечательно важное собирался сделать.
Он чувствовал, что все болевшее последнее время внутри – все перегорело. И теперь в этом месте ничего уже болеть не будет. Осталось только прижечь, чтоб присохло мертвой коркой.
И – прижег. Закусил огурцом, зажмурился довольно.
«Сейчас. Мне. Станет. Хорошо, – сказал себе. – И совсем спокойно».
Пожевал немного яичницы, сосиску вилкой раскромсал на неопрятные куски. И нежно – после второй рюмки – смотрел на эти куски и на остывающую глазунью, которой хотелось подмигнуть, и огурец звонко грыз, жмурясь. Теплело в головушке, и казалось, что еще и мягкий свет включили. Моргаешь удивленно, никак не можешь понять – где именно.
Всегда так кажется, что стало светлее, и если выпить еще раз, – станет еще ярче, еще жарче, еще веселей. И вот так тянешься от рюмки к рюмке за этим чувством, за этим мигающим светом, как за собственным хвостом, пока не закружишься совсем, не замутит дурнотную башку, не свалишься на бок. «Рано мне валиться», – сказал себе Саша после третьей, еще умея отметить, что если б он сказал эту фразу вслух, он уже притормозил бы слегка на нескольких буквах и на стыках слов, которые в состоянии даже легкого опьянения норовят развалиться, осыпаться, как слепленные старым пластилином.
После пятой рюмки заиграл аппетит – Саша изничтожил всю яичницу, остывшую уже, но вкусную все равно.
Теперь можно закурить. Нет, еще одну – шестая уже придавит легонько. Мысли медленнее потекут, мягче, ленивее, расслабленней. Настолько медленнее, настолько расслабленней, – что начнешь думать о чем‑то, ворочать вялые камни в голове, – а потом зажжешь спичку, чтоб прикурить, и разом забудешь, что думал. Прикуришь и вспоминаешь весело: что же это в голове моей было только что. Что‑то, блин, крайне важное. Отвлечешься на другое и забудешь. Седьмую нальешь, конечно, при этом. В память о забытой, но такой глубокой мысли. Потом она неожиданно выбредет на тебя, под конец бутылки, но ты ее уже не захочешь привечать. Иди себе, скажешь. Не до тебя. Под конец бутылки хочется поговорить по телефону, с хорошим человеком, который давно тебя ждет, заснуть не может без звонка твоего. Саша не придумал, кому позвонить. В свое время Негативу позвонил бы, послушал, как он молчит, – меняя тональность молчания от раздражения к спокойному, недолгому интересу, и потом опять возвращаясь в мрачное, но тихое недовольство, отчего‑то несказанно милое Саше.
У Неги, вдруг понял Саша, всегда было по‑особому спокойно в квартире. «Это из‑за цветов! – догадался Саша. – Это цветы пропитались его извечным спокойствием! В Неге созидательное начало куда сильней желанья все поломать, вот что!»
Саша отметил и эту мысль, слив остатки бутылки в рюмку так, что получилось почти с горочкой. Даже поднимать не стал такую преисполненную рюмку – сначала отпил чуть‑чуть, голову приклонив.
Звонить не стал никому.
Под вторую «беленькой» доел сосиску, новый огурец порубил, едва не с тарелкой вместе.
Ни одно рассужденье уже не держалось в голове твердо – только эмоции сменялись, резкие, как электричество в глаза. То раздражение нападало, то жалостливость, то смех, то бешенство.
Что‑то пролетало мимо, скорые поезда на жарких скоростях, громыхая… Рваные флаги лезли прямо в лицо. Выдыхал дым презрительными, кривящимися губами, флаги исчезали. Оставалась муть качающаяся.
Проснулся и минуту силился вспомнить, когда именно он добрался до кровати. Но эта минута выпала из сознания безвозвратно.
На кухне, куда он, придерживая себя за стены, добрел, среди неопрятных тарелок стояла почти пустая вторая бутылка.
«А где мать‑то?» – подумал Саша.
Набрел смурным взглядом на часы – и обнаружил, что еще рано. Спал‑то, наверное, часов пять.
Быстро сгреб посуду в раковину, прихватил одну недопитую и другую непочатую, горбушку хлеба, плеснул воды из крана в высокий стакан. Когда заходил в свою комнату, – мать уже открывала дверной замок.
Поставил все принесенное за диван, накрылся покрывалом (заснул на нерастеленной кровати, без простыни) – и притворился спящим. Знал, что мать минуты через две заглянет, проверит – дома ли. Он дома, лежит с тяжелой башкой, внутри башки ухает противно. Зубы не почистил. Погонял поганую слюну, плюнул на батарею – высохнет.
Мать заглянула – он лежал, накрывшись покрывалом с головой, но с открытыми глазами: если закрывал их, мутить начинало.
Дверь в комнату мягко закрылась.
«Мама смотрела на несколько секунд дольше, чем обычно, – заметил Саша, – переживает о деньгах, откуда взял их… Надо бы соврать ей что‑нибудь». Саша перегнулся через спинку дивана, цапнул бутылку с остатками водки. Сначала будет очень противно, а потом хорошо, бодро и задорно. Но сначала противно.
Выпил, крутя головой, как собака, выбравшаяся из воды. Сидел минуту с выражением необыкновенного омерзения на лице.
Запил воды из стакана и прилег. Теперь можно глаза закрыть и прислушаться – как все внутри расцветает.
Ну?…
Что‑то никак.
Саша перенес себе корочку хлеба на грудь, отламывал немного мякоти, скатывал в шарик, клал на язык.
Лежал так. Хлеб таял.
«А какое сейчас время года?» – подумал Саша, прислушиваясь к звукам за окном. Несколько секунд повалял дурака, нарочно плутая рассудком, словно бы всерьез не зная, зима на дворе или лето.
Но число он не помнил точно. Да и месяц, вдруг признался себе Саша, тоже. Декабрь наступил, это точно. Давно, вроде, уже. Но Нового года еще не было… Скоро ведь Новый год. Черт возьми, а…
А чего – «черт возьми»? Как будто ты его отмечал когда. В прошлом году лег спать спокойно и проспал до утра. Мама дежурила опять. Она каждую новогоднюю ночь дежурит, за это ей платят на три с половиной копейки больше.
Зиму легко угадать, не открывая глаз, – подумал Саша. Мысль ему показалась завлекательной. Он быстро откупорил новую бутылку, отпил из горла, залил горький огонь водичкой, придерживая мысль в голове, чтоб не потерялась, снова плюхнулся на подушку, глаза закрыл.
Да, о зиме…
Ну, сейчас самое простое – запоздалый дворник скрежещет лопатой, снег собирает. Очень нежный звук, если спишь и не надо просыпаться. Необыкновенное чувствуешь блаженство, оттого что на улице идет снег, кто‑то работает, а ты лежишь тут, под одеялом. Перевернешься на другой бок и блаженствуешь дальше.
Зимой машины едут медленнее, и воздух глуше. Троллейбус проезжает так, словно идет в натяг, словно пространство сгустилось, – приходится упираться большим лбом. Трамваи едут сосредоточенно и дребезжат на поворотах деловито, бережливо относясь к своему железному тулову. Иное дело – весна.
Тогда очень много воды, машины проезжают по ней, шумной, прохожие ругаются вслед машинам, всех хорошо слышно, воздух пуст и неприятно гол на вкус, в горле нехорошо першит. Трамваи ведут себя развязно и грозят осыпаться. Сосед за стеной кашляет так отвратительно гулко, словно он медведь, проснувшийся в ледяной луже, – пропустил дни, когда таяли снега. Вышел из берлоги, худой, всклокоченный, неприятный – а там его злые и пьяные дембеля избили – по почкам, по легким, по хребтине. Вот так кашляет сосед, убил бы его.
К середине весны воздух становится прозрачен и мягок до неприличия, чувствуешь себя распустившейся почкой, нежность застит рассудок, даже тошно становится.
Мир преисполнен звуками на исходе весны, кажется, что к лету просто оглохнешь. Но ничего – привыкаешь. Утренние птицы – воробьи, скажем… дворовые собаки, а также их подросшие щенки… пьяные песни, музыка из открытых машин – всего так много, что сил нет разобрать гам на составные части. Живешь в этом гаме, удивляясь иногда вдруг возникшей тишине. И та обманчива. Обязательно кто‑то жужжит в уголке, если прислушаться.
И вот осень… Осенью, осени, осеннее…
Сырое, осклизлое, сырое, серое. Пошумят поначалу школьники, а потом все глуше, все глуше… Пока дворник не заскребет лопатой.
Выпил еще. Подержал бутылку перед глазами и, подумав, глотнул опять, раза три, задыхаясь, в полную глотку. Все, убит.
Саша заснул.
Лежал недвижный, дышал тяжело, лоб горячий, потный, ступни ледяные, тоже потные.
За несколько секунд до пробуждения побежал, побежал к судье, стремясь настичь его. Никак не мог добежать, очень медленно получалось.
Вышел на кухню, когда проснулся. Мама сидит, пригорюнившись. Бутылки его стоят, все три почему‑то. Саша смотрел на них какое‑то время, прищурившись от света. Догадался, наконец, что мать заходила к нему в комнату, проверяла, как спит сынок, приметила его нычку, забрала все.
– Есть хочу, – сказал сипло. Сам пить хотел.
– Компот есть? – спросил. – А лучше рассол… О, рассольчик.
Присосался к банке.
– Сушняк, – пояснил.
– Ты зачем пьешь‑то? – спросила мать. – Не пил, не пил, и вот тебе… Как папа хочешь быть?
– Все, мам, все, не буду больше, – просипел Саша. Ему отчего‑то было не стыдно. Оттого, наверное, что он точно знал: пьяницей не станет. Ну, выпил, и что?
Молчал.
Мама поставила перед ним омлет. Ел жадно, обжигаясь. Весь день не ел ведь. Поглядывал все время на третью, недопитую – не то чтоб хотелось выпить, просто удивлялся, отчего там так мало осталось. Вроде отпил два раза всего… Неужели во сне прикладывался. Вроде было что‑то такое, было вроде. Ох, беда со мной…
– Мне на смену сегодня. Пить не будешь больше? – спросила мать, одеваясь.
– Не буду, не буду, – и в ответ на ее слабое, жалостливое бубнение: – Иди, мам, иди, не буду, я же сказал.
Сидел на кухне, молодой, сильный, совсем непохмельный. Разве что пьяный до сих пор чуть‑чуть, самую малость. Невыветрившийся даже, а не пьяный. С застоявшимся дурманом в голове.
Ушел в комнату, лежал с открытыми глазами.
Телефон зазвонил.
«Хочу я кого слышать?» – спросил себя. Никого не хотел.
Вышел в коридор, к телефонному столику.
– Але? – спросил, глядя на беснующийся телефон, трубку не снимая. – Кто нас хочет? Кому нужны? Может быть, это Яна? «Прошу прощения, Саша, ты не придурок. Купи мне лимон!» А может быть, это Костенко? «Саша, вы пьяны. Держите себя в руках, Саша». Или это Негатив… «Саша, я все сижу. Вот как ты херово, Саша, отомстил за брата…»
Звонок смолк.
Включил телевизор, щелкал, прыгая с канала на канал, как кузнечик на помойке. И вдруг вылетел на черно‑белое изображение, усатое лицо, много вооруженных людей увидел, Анку с пулеметом. «Чапаев», да, было такое кино. Саша вдруг заинтересовался, хотя видел этот фильм в детстве много раз. Но с той поры «Чапаева» лет десять не показывали.
С каким‑то странным чувством, почти не вникая в происходящее, а, вернее, откуда‑то зная его наперед почти дословно, Саша смотрел на экран. Фильм при всей своей предсказуемости завораживал и Саша не мог понять, отчего.
Еле ощутимо подрагивало где‑то внутри, под ложечкой, какая‑то смутная жилка дрожала слабо.
Смотрел жадно, ловя каждый жест.
И когда, в самый замечательный момент фильма, Чапай вылетел на коне, в развевающейся бурке, навстречу противнику, во главе краснознаменных, диких, красивых, с шашками наголо, – когда Саша увидел это, он вдруг разрыдался и плакал счастливо, чисто и нежно, не в силах остановиться.
«Господи, да что же это? – спросил. – Что же я так плачу?»
Посмотрел еще немного, успокаиваясь с трудом, улыбаясь иногда тихо. Выключил экран – там Чапая убивают, ни к чему смотреть, еще сердце остановится к черту.
Включил чайник.
Взял сигарету, зашел в ванную, чтоб покурить, сел там на пол, на половичок. Забыл свет включить – и курил в темноте.
Странно курить в темном помещении, с полоской света под дверью. Ты и сигарета, и пальцы, ее держащие, освещаются, когда затягиваешься. И глаза неотвязно смотрят на полоску света – странно, что человек всегда на свет смотрит, когда вокруг темень.
И всю квартиру становится слышно по‑новому. Чайник шумит, как безумный. Никогда днем не догадывался, что он умеет так шуметь. Заходится весь. Днем чайник тихий – парит себе, не в силах перешуметь машины за окном, соседский гам, разговор в подъезде, лай. А теперь, смотри‑ка ты…
Саша оделся, взял сигареты, гильзу, и, постояв несколько мгновений, глядя на свои ботинки, – не забыл ли чего, вышел на улицу, тихо захлопнув дверь.
На столе чай дымился, в большой белой кружке – Саша не стал пить его. Саша пришел к Олегу, позвонил в дверь. Олег открыл и, судя по ясному лицу, он не спал. Не удивился.
– Заходи, – сказал.
– Кто там, Олег? – спросил женский голос из комнаты, мамы или бабушки.
– Спи, все нормально, – ответил он негромко, но внятно.
– Погулять не хочешь? – спросил Саша.
– Давно хочу.
– Пошли. Я на улице подожду.
Саша покурил у подъезда, не успел выкурить и полсигареты, как появился Олег, быстрый, подтянутый, ловкий.
– Что, теперь пулемет нужен? – спросил Олег серьезно.
Саша отрицательно покрутил головой.
– Пригодился ствол?
Саша подумал секунду и ответил:
– Все нормально. Пригодился.
– А я че‑то не слышал ничего. Премьер жив, президент жив. Министры живы.
– Нам просто не сказали. Они все умерли.
– Вот как, – нехорошо усмехнулся Олег.
– Грохнем «Макдоналдс»?
Любой другой «союзник» переспросил бы: «Сейчас?» – или: «Когда?» – или: «Чем?». Олег ничего не переспросил.
Они пошли быстрым шагом, руки в карманах курток, две черные вязаные шапочки, только у Олега с нелепым помпоном. Саша еще с прошлой зимы приметил этот нелепый помпон у Олега, черт знает, откуда он взялся на черной шапочке. С ним Олег еще более зловещим казался: жестокий ребенок, переросток‑мутант – чем‑то таким веяло от вида его башки, увенчанной пушистым шариком на макушке.
– Мы не туда идем, – сказал Олег.
– К Верочке надо зайти.
– Она бегает медленно. Не надо, может?
– Пригодится.
– Смотри сам. Я один побегу, вас ждать не буду.
– Как хочешь.
Верочка жила на первом этаже четырехэтажной «сталинки». Саша постучал в низкое, зарешеченное окно пальцем. Скоро появилось Верочкино лицо, сонное, но не испуганное.
– Выйдешь? – спросил Саша. Она коротко кивнула.
Тут уже пришлось выкурить полторы сигареты – и то, судя по тому, как споро застучали Верочкины каблучки в подъезде, она очень торопилась, собираясь.
– Вера, надо бы забрать у тебя коктейль, – сказал Саша.
Верочка быстро кивнула, словно пришло что‑то неизбежное, чего, кажется, даже не хотела, и вот теперь стало совсем страшно.
– Так, – она юркнула быстрой ручкой в карман курточки, – ключи… ключи у меня с собой. Только там нужно будет посветить. Зажигалкой хотя бы.
Сарайка стояла во дворе ее дома, покосившаяся, с поломанным шифером на крыше. В сарайке был подпол. Там, за банками с помидорами и огурцами, заготовленными Верочкой, хранились два коктейля Молотова – бутылки с зажигательной смесью. Саша спустился в подпол вместе с Верочкой, то и дело щелкая двумя зажигалками. Бережно принял от нее бутылки, передал Олегу, поднявшись на шатких ступеньках отсыревшей лестницы.
Тот молча принял, ничему не удивляясь, ни о чем не спрашивая.
– Я с вами пойду, – сказала Верочка на улице, неотрывно глядя на Сашу.
– Еще бы, – ответил он.
Пошли втроем, молча. Верочка шла близко к Саше, путаясь торопливыми ножками, – казалось, что она хочет два раза шагнуть одной ногой. Или сделать шаг чуть длиннее – чтоб подладиться под Сашину ходьбу. Никак не получалось. Саша косился нераздраженно, все понимая.
И еще рука ее всегда была близко, иногда задевая о его руку, – будто она ждала, что он заберет ее малые пальчики себе в ладонь.
Две бутылки оттягивали внутренние карманы куртки. Саша решил для себя, что если их остановит милиция, он бросит одну бутылку в машину и подожжет ее. А дальше, что получиться.
Поджигать «Макдонаддс» он не хотел, у него другие были планы. Слишком много чести для производителей собачьей еды – гореть.
Они пробирались дворами, почти не встречая прохожих, иногда встречая пьяных, – и в эти мгновения Саша чувствовал тяжелое и хлесткое напряжение, исходящее от Олега: он в любую секунды жаждал драки, ему явно хотелось, чтобы кто‑нибудь его задел пьяным плечом.
Но никто не прикасался к ним даже случайно.
Саша перекатывал в кармане гильзу спокойными пальцами.
«Надо к Позику заглянуть, я обещал ему, все равно по пути», – решил Саша.
«Сейчас второго братца усадишь», – посетовал внутренне.
«А его не посадят, он малолетка», – ответил сам себе равнодушно. Саша все равно позвал бы Позика, даже если б тот был старше.
У Позика горел свет – в три часа ночи.
Саша слепил снежок, бросил, не попал. Еще слепил, снова промазал. Олег криво ухмыльнулся. Его снежок влетел в середину окна и едва не выбил стекло. В окне быстро появилось сразу два лица.
«Нега, что ли?» – дрогнул Саша и удивленно, и радостно. Замахал руками – сюда давайте!
«Неужели Негатив?» – опять спросил себя.
А это Веня, черт веселый. Вышел из подъезда и сразу что‑то завопил радостное.
– Веня, ты откуда? – изумился Саша.
– А я вот Позику весточку от брата привез, – рассказывал Веня, улыбаясь сразу всем – и Олегу, и Верочке, и Саше, и ночному слабому снежку. – Позабавьтесь: человечек вышел из тюрьмы, вместе с Негой сидел, и в Россию приехал, чтобы рассказать, как там у него дела. Очень ему «союзники» понравились. А сам латыш! Человечек‑то. Правда, сын латышского коммуниста.
– Ну и как Нега?
– В порядке Нега, расскажу все. Вы‑то куда так рано? Бомбить чего? Возьмете нас? – Веня чуть не подпрыгивал на месте. От него, правда, спиртным припахивало. Даже Саша почувствовал – а у него‑то нюх должно было отшибить за последние два дня.
– Идем? – переспросил Саша уже всерьез, глядя на Позика.
Позик кивнул.
– Конечно, идем, – сказал Веня, умудряясь стоять на месте и шевелить всеми конечностями одновременно, словно он извалялся в песке, а затем на грязное тело оделся.
– У тебя вши, что ли? – спросил Олег.
– А? – не понял Веня.
Двинулись впятером. Веня поначалу шумел что‑то, но Саша цыкнул на него, и тот с трудом примолк, начав разговаривать сам с собой, шепотом. Он явно был еще пьян, и к тому же, вроде, подкурен.
– Сюда зайдем, – сказал Саша, указывая на ряды гаражей, за несколько минут ходьбы до площади, где красовался «Макдоналдс».
Саша был здесь, перед тем как зайти к Олегу. Припас несколько крепких камней и длинную железную арматуру. Камни лежали в холщовой сумке. Арматура стояла за железной коробкой гаража.
– Держи, – он передал сумку Олегу.
Олег взвесил пару камней на своей маленькой, крепкой ладони. Веня и Позик, побродив меж гаражей, набрали обломков кирпичей, рассовали по карманам.
Не стесняясь Верочки, Веня помочился на дверь гаража.
Возле четырехэтажного дома, куда Саша привел свою веселую банду, он попросил остаться Веню и Позика на улице – чтоб не шумели в подъезде. Набрал на дверном замке подъезда код, определенный еще вечером – по трем стершимся цифрам, которые легко разгадались при свете зажигалки.
– Вера, ты пока нам не нужна, – сказал Саша, открыв дверь и войдя в пахнущий пылью тамбур подъезда. – Держи вот бутылки, смотри, чтоб не выпали… Это сквозной подъезд, пойдем, все покажу.
Тихо ступая, они поднялись на второй этаж. Из окна, сквозь грязное стекло, был виден «Макдоналдс», его светящиеся высокие окна и витрины.
– Стой здесь, смотри на нас, – сказал Саша Верочке. – Когда мы отработаем, – Олег, Позик и Веня придут сюда. Переждете милицию. Если менты пойдут к подъезду – выйдете с другой стороны. Бутылки оставите в подъезде, не бегайте с ними.
– А ты что? – подал, наконец, голос Олег.
– А я тоже подойду за вами. Чуть позже, – и видя удивленный и недовольный взгляд Олега, добавил. – Все нормально, слышишь? Я отвечаю. Ну, пошли?
– И Молотов нам не нужен? – спросил Олег.
– Для «Макдоналдса» – нет, – объяснял Саша уже на улице, шепотом. – Я хочу после «Макдоналдса» «попиков» сжечь.
«Попиками» называли «Партию президента» – их офис располагался на той же площади – через маленький скверик и круговую дорогу от собачьей забегаловки.
– Менты же наедут, не дадут.
– Ничего, как приедут, так и уедут.
Олег пожал плечами. Он не боялся, конечно. Просто понял: Саша мутит, посему решил выбраться, если что, сам.
Сашка с Олегом постояли немного на углу, высматривая, нет ли ночных, запоздалых прохожих, машин, тем более – милицейских.
Веня и Позик топтались метрах в десяти позади, в темноте. Не в силах молчать, Веня что‑то рассказывал Позику, и вообще весь вид у него был такой, словно они сейчас будут играть в футбол.
Легкие и быстрые иномарки проезжали иногда. Присмотревшись, можно было приметить девушек с блестящими волосами рядом с водителем. Прислушавшись, можно было узнать музыку, играющую в салоне.
– Мы так и будем до утра стоять? – спросил Олег спокойно.
Саша перехватил арматуру – к железу неприятно цеплялись его шерстяные перчатки – и пошел, не отвечая, пружинистый, быстрый. Подбегая к витрине, едва не влетел в грохот и осыпанье стекла – Олег кинул первый камень из‑за Сашиной спины. Сашка и не заметил броска.
Стекло взвизгивало и рассыпалось.
Веня бесновался и словно танцевал. Быстро перекидав камни, он полез прямо к витрине, оббивал ногами и руками неопавшие углы, хрустко надламывающиеся и опадающие как сталактиты. Ловко, по‑обезьяньи, отбегал. Проделав в витрине огромную, щетинистую дыру, полез зачем‑то в помещение «Макдоналдса».
Саша ударил несколько раз по окнам и предпочел корежить уличное кафе: столики под широкими зонтами, несколько привинченных стульев – все это отчего‑то было не убрано до самого декабря. Арматура больно пружинила в руках, но это еще прибавляло злобы. Краем глаза заметил, как мимо, поддав скорости, пролетела машина такси.
Догадался, что удобнее пользоваться арматурой как рычагом, чем бить. Приноровившись, поддевал столики и стулья, они с хрястом отрывались от выложенной черным кафелем площадки. Позик помогал ему.
– Эй, черти охуевшие! – закричал кто‑то. Саша в одно мгновенье открутил слуховую память, вспомнил, что слышал, как остановилась секунду назад машина, и сразу же догадался, что это не милиция, – они окликать не стали бы.
Одновременно с тем, как Саша поворачивался в сторону крика, Олег поднял вывороченный стул и удивительно легко запустил его в машину. Стул красиво махнул покореженной ножкой.
Уже обернувшись, Саша понял, что кричал мужик из красной, красивой машины – не выходя из нее, а приспустив стекло над правой дверью и перегнувшись через сиденье.
Когда Олег кинул стулом, мужик дал по газам – машину он не глушил. Стул звонко ударил по бамперу и покатился по асфальту.
Проехав метров пятнадцать, машина остановилась – стерпеть обиду мужик не смог. Он выскочил, ретивый и взбешенный, без куртки, высокий, крепкий. Рванул было к пацанам, но увидел, как в машину полетел еще один стул – от Олега, и обломок кирпича от Позика. Кирпич треснул по заднему стеклу.
– Ах ты, сука упрямая, – кипел Олег, выискивая что‑нибудь потяжелей. И, глядя на него, Саша понял, что Олег ничего кидать больше не будет, а не поленится дойти до машины.
– Дай‑ка мне, – он потянул жадно у Саши арматуру.
Когда Олег рванул с арматурой в руках к машине, мужик уже обо всем догадался и спешно вернулся в салон. Авто взвыло, секунду колеса вхолостую крутились по наледи, пока не сцепились с асфальтом. Арматура полетела вслед – и угодила в левый подфарник. Бесновато виляя одним желтым глазком, машина удалилась.
– Уходим, парни! – велел Саша. – Олег! Позик! Где Веня? Веня, блядь! Веня!
Веня вышел из ощерившейся витрины с хитрой и спокойной мордой.
– Пожрать чего‑нибудь искал. Нет ни хера, – пожаловался он. Пнул напоследок стекло.
– Все, к дому бегите, сидите там тихо! – велел Саша во дворе. Сам стоял с полминуты, переводя дыхание, плюнул длинно, сжал зубы, расстегнул куртку, снял шапку, повесил ее на сучок дерева и, перекатывая гильзу в кармане, вновь вернулся к развороченному кафе. Прикурил сигарету, подходя. Стоял с видом ночного зеваки, любовался разгромом.
Милиция подлетела быстро, без включенной мигалки, суетливо выскочил прапорщик, сидевший рядом с водителем, и второй патрульный – с автоматом, в армяке. Водитель остался сидеть в машине.
Саша, улыбаясь, приветливо смотрел на милицию.
– Ты чего тут стоишь? – спросил прапор, рванувшийся в первое мгновение к Саше, но, увидев его расслабленный вид, притормозивший движение.
– Услышал – громят, подошел, – пояснил Саша. – Я домой возвращался от бабы. Сволочи, да? На хер так делать?
– Видел их?
– Только со спины. Издалека. Когда я подходил, – они убегали уже. Двое. Высокие.
– Во что одеты?
– А я не разглядел. Вон туда побежали, – и Саша показал в противоположную сторону от двора, куда ушли его пацаны.
Шумно подлетела еще одна милицейская машина.
– Ну что? Поймали кого? – спросили, кивнув на Сашу.
– Не, свидетель. Запиши его! – велел старший напарнику с автоматом. Тот вытащил из внутреннего кармана пухлую записную книжку.
– Документы есть? – спросил у Саши.
– Не, че мне их с собой к бабе носить. Она меня так принимает, без паспорта.
Вторая машина отъехала в ту сторону, что указал Саша.
– Фамилия? – спросили у него.
Саша назвал одного армейского товарища, сибиряка. Домашний адрес и телефон придумал.
– Может, с нами поедешь? – спросил милиционер.
– Зачем?
– Опознаешь правонарушителей.
– Да я не видел, говорю, – улыбаясь, ответил Саша, видя, как подъезжает та самая иномарка, в которую Олег метал стулья.
Из машины выскочил водитель, зло хлопнув дверью, весь красный от бешенства, – даже при свете фонарей было заметно.
– Че вы встали? – взъелся он сразу на милицию. – Ловить надо!
– Вы что кричите, гражданин? – спокойно спросил прапорщик.
– Видишь стекло? – тыкал мужик пальцем в свою машину. – Подфарник видишь?
По стеклу машины расползлась трещина в форме улыбки человека, у которого парализована половина лица. Подфарника не было, да.
– Вижу, и что? – не понимал прапорщик.
– Я подъехал и кричу этим чертям: «Вы что, охуели?» Вышел из машины – они в нее кирпичом, стулом, арматурой. Вон стул лежит на дороге! Не заметили? И арматура там же! Пойдем, царапины покажу!
– Сейчас пойдем. Я так понял, вы все видели?
– Бля, а я о чем говорю? Видел! Меня убить могли на хер!
Мужик, отметил Саша, представлял собой знакомый типаж нежданно и недавно разбогатевшего человека – наглого и суетливого одновременно, не умеющего выработать одну манеру общения в любой ситуации, постоянного срывающегося от хамства к истерике. Даже менты на его фоне смотрелись пристойнее.
– Сколько их было? – спросил у него прапорщик.
– Трое.
– А ты говоришь – двое?‑ прапорщик повернулся к Саше.
– Я двоих видел, – ответил он, по‑прежнему улыбаясь, переводя честные глаза с милиционера на мужика из иномарки. – Они же убегали, когда я подходил.
– Приметы запомнил? – прапорщик повернулся к мужику.
Тот стал, напрягая лоб, вспоминать.
– Все ниже меня ростом, точно, – сказал.
Кое‑как описал Олежу, запомнив его помпон, синие джинсы, короткую куртку и скуластую морду с маленькими, злыми глазами. У Позика вспомнился только маленький рост и вроде бы темные брюки.
– А, на нем куртка была с карманами, и с капюшоном. Шапки не было. Светло‑синего цвета куртка.
На Саше мужик запнулся. Подумал, подумал, ничего не вспомнил.
– Не разглядел, – сказал. Помолчал секунду и добавил:
– Темная куртка, вязаная шапочка… Лица не помню. Волосы вроде темные. Брюнет. Или темно‑русые.
– Он же в шапочке был? – спросил прапорщик.
– Я затылок видел. Он столы выкурочивал, спиной ко мне стоял. С арматурой в руках.
– Так это он арматуру бросил в машину?
– Не помню… Вроде, он… Не помню.
– Дальше что было?
– Они убежали, – после каждого слова мужик щедро добавлял матерщины, звучавшей из его уст особенно гадко.
– Телесные повреждения вам нанесли?
– Нет, сразу убежали. Побросали все, и во двор, – и опять мат.
– Вы их поймать, что ли, хотели?
Мужик неопределенно кивнул. Видимо, он не хотел показаться трусом.
– И не догнали на машине? – быстро спрашивал прапорщик.
– Они во дворы ушли, куда я на хуй по дворам, там столбики врыты.
– В какие дворы?
Мужик в явном, но заметным, кажется, только Саше замешательстве, покрутил головой и показал рукой в тот двор, куда пацаны действительно убежали.
– А ты говоришь – туда? – прапорщик повернулся к Саше и указал рукой в противоположную сторону.
– Вы ничего не путаете? – спросил Саша у водителя иномарки, не отвечая прапорщику. – Я как раз с той стороны, куда вы показали, шел. И побежали они как раз туда вон.
Повисла нехорошая пауза. Саша улыбался. «Кажется, этот мудак далеко уехал, – весело думал Саша, – кажется, он не мог ничего видеть».
– Может, и в эту, – ответил, наконец, мужик. – Я машину свою смотрел – стекло разбитое, подфарник. Пока смотрел – они убежали. Точно не заметил куда. Слышал шаги только. Хер их знает.
Прапорщик пожал плечами.
– Заявление будете писать? – спросил.
– Буду, конечно.
– Отдел милиции знаете где? Подъезжайте туда. Мы пока поработаем по дворам.
– Я за вами поезжу, – ответил мужик. Прапорщик опять пожал плечами. Поочередно хлопнули три двери, и машины уехали. Провожая их взглядом, Саша случайно скосил глаза себе на плечо – там, аккуратно прицепившись зазубренным краем, висел осколок стекла – кусочек разбитой им витрины.
В подъезд возвращаться не стал – повернувшись в сторону окна, где, невидимые Саше, сидели ребята, замахал руками, показывая на противоположную сторону площади.
– К офису идите, к офису! – приговаривал Саша на ходу, хотя его никто не слышал, конечно.
Подумал и вернулся обратно – прихватил с дороги валяющийся стул. Они пришли быстрее, им было ближе – ждали Сашу, озираясь.
– Короче, парни, времени нет, – сказал Саша, подбегая, и только сейчас приметил, как Веня выводит баллончиком на фасаде здания: «Мрази ненавидим вас».
– Откуда у тебя баллончик? – спросил.
– Всегда с собой ношу.
– Запятую поставь после «мрази». И восклицательный знак.
– После запятой? – на полном серьезе спросил Веня.
– Верочка, давай бутылки, – не отозвался Саша. – Разбейте окна, парни.
Пока Позик рыскал по улице в поисках кирпичей, Олег, подтянувшись на решетке окна, разбил стекло рукой, запрятанной в рукав.
Повернул бешеное лицо к Саше, выпростал из рукава раскрытую ладонь. Саша вложил в ладонь бутылку.
– Горит! – негромко сказал Олег, спрыгивая. – Давай в другое окно вторую бросим.
Пока Олег разбирался с коктейлем, Саша прикрепил к решетке на окне стул, забранный из «Макдоналдса», забрал у Вени баллончик и начертал на черной, высокой входной двери в офис четыре буквы: «л», «о», «х», «и». Потом, распустив ребят, стоял на углу, в арочке, плечом к холодной стене – смотрел, как метрах в ста пятидесяти от него тепло и ярко становится в окнах офиса, словно там начался добрый, хороший праздник – и все рады. Возвращался через город неспешно, насвистывая даже иногда. Знал: никто не может его поймать. Главное – не торопиться. Ловят – когда убегаешь. Саша не убегал.

Глава двенадцатая

Ночевал на квартирке Олега – пока еще вроде не пропаленной. У него какая‑то дальняя тетка померла – и две аккуратные комнатки уже месяц как пустовали.
Квартирку «союзники» держали на крайний случай, не шлялись зря, знали о ней несколько человек.
Саша добрел, когда уже начало светать. Ключ у него свой был.
Как и ожидал, никто расходиться не захотел – на полу, уставленном бутылками портвейна и мило нарезанной снедью, сырком и колбаской (Саша присмотрелся, пытаясь разгадать, кто нарезал – Олег или Верочка, решил, что Верочка), располагались: развалившись – Веня, сгруппировавшись – Олег и, свернувшись калачиком, как песик, маленький и тихо печальный Позик. Говорил, конечно же, Веня. Причем Олег, подивился Саша, посматривал на Веню уже приязненно, без раздражения. Может, потому, что Веня о Негативе рассказывал, может, еще отчего.
Верочка лежала на кроватке, явно очень уставшая, но, увидев Сашу, привстала, смотрела радостно и напуганно немного. Переживала за него, – догадался Саша, – что ж он там остался, на площади, зачем.
– Ну, ты пиздец, Саша, – признал Олег, немного захмелевший, – нервы у тебя чудесные. Ты че там ментам втирал, я не понял? У «Макдоналдса»?
Саша махнул рукой, улыбаясь довольно, – ерунда, мол.
– Не, серьезно, – не унимался Олег. – И сейчас опять с ними общался? – Олег захохотал сипло и довольно. – Говоришь, теперь вон туда побежали?
– Да, я тоже позабавился от души, – пьяно загоготал Веня. – Думал, у тебя крыша поехала: решил сделать немедленную явку с повинной. В подъезд нас всех запер, мусорам наводку дал… Ты, Саня, отмороженный, оказывается, хуже меня…
Олег налил Саше стакан спиртного. Саша из приличия взял, хотя пить не хотел. Попросил еще кусочек сырка, нарезанного тонко и нежно.
Верочка, слушая парней, смотрела то на них, то на Сашу – гордо, восхищенно даже.
– Я спать пойду, пацаны. Спать хочу, – сказал Саша, чувствуя Верочкин взгляд неотрывный и теперь взволнованный. Кивнул ей – пойдем, девочка хорошая? – и она встала легкая и счастливая: маленькие ступни детские, на грязном полу дощатом.
«Пальчики мои», – подумал Саша нежно. Олег завистливо посмотрел им вслед.
Утром в дверь бешено забарабанил Олег и, не дождавшись разрешенья войти, заглянул возбужденной мордой («Верочку надеялся увидеть голышом», – мелькнуло у Саши).
– Вставайте, короче, голубки! Там Яну показывают! – заорал он и сразу исчез. Даже не стал ждать, появится ли Вера из‑под одеяла. На ней, и вправду, ничего не было.
Саша вскочил, натянул брюки, вылетел голый по пояс, все сидели у телевизора, никто не спал. Лица у парней были ошарашенные. В течение нескольких секунд Саша видел на экране лицо главы государства, измазанное черт знает чем, беспомощное, злое и униженное одновременно. Стекало белое, рыжее, красное на пиджак – словно его облевали всего. Президент иногда открывал рот и беззвучно шевелил губами, пытаясь вдохнуть. Какие‑то люди испуганно топтались возле него, кто держа платок, кто салфетку, – и не решаясь ничего сделать.
«Девушка бросила в голову президенту целлофановый пакет, предположительно наполненный томатным соком, майонезом, кетчупом, сливками, разваренными, мелко покрошенными макаронами и еще чем‑то, издающим резкий и неприятный запах», – вещал диктор. Казалось, что он с трудом сдерживает улыбку. Это был хороший и давний знакомый Костенко, ведущий последней независимой программы на российском телевидении. Интриган и миллионер, выросший в глубокой провинции, в семье еврейского врача и русской учительницы, похоже, он сам знал, что его программу скоро закроют, и посему совершенно распоясался.
Только из этой программы последние пару лет можно было узнать о том, что в природе существуют «союзники», а Костенко сидит в тюрьме. Теперь он показывал то, что показывать в принципе нельзя.
«Яне Шароновой прямо в здании театра, на глазах у десятков представителей культурной общественности, были нанесены тяжелые физические травмы. Нашему корреспонденту удалось снять кафель, по которому буквально провезли лицом девушку, совершившую хулиганские действия в отношении главы государства. Кафель, мы видим, в крови и, как уверяют свидетели, в крошеве зубов девушки. Кроме того, судя по всему, ей сломали руку – стоявшие рядом явственно слышали характерный хруст. Заметим, что девушка сопротивления не оказывала и успела выкрикнуть одну фразу: «Это была политическая акция!» Саша содрогнулся. Ведущему явно нравилось происходящее и произносимое им – он был уверен, что проводит последние минуты на экране, в прямом эфире, зато именно его репортаж пойдет сегодня по всем мировым каналам.
«Сотрудники охраны президента немедленно изъяли все пленки у фото‑ и телекорреспондентов, но нам чудом удалось сохранить отснятый материал, – докладывал ведущий. – Наши источники в партии «Союз созидающих» утверждают, что Яна Шаронова в последнее время занимала одно из руководящих мест в партии. Именно ей приписывают организацию захвата смотровой башни в центре Риги с требованием отпустить из латышских тюрем ветеранов Великой Отечественной войны. Однако за недостатком улик Шаронова по‑прежнему оставалась на свободе».
Следом пошел репортаж о самых громких акциях «союзников» за последние годы: разгром в центре Москвы, министры в майонезе и с кремовыми тортами, одетыми на тяжелые головы, чучело губернатора на шпиле…
«А вот последняя новость из провинции», – сообщил довольно ведущий. И тут пацаны увидели вчерашний «Макдоналдс», будто переживший жестокий ураган. Не в силах сдержаться, Веня и Олег захохотали, и даже Позик улыбнулся.
Следом за «Макдоналдсом» мелькнула дверь с надписью «лохи», фасад со словом «мрази», увенчанным восклицательным знаком, и вид офиса изнутри – выгоревшие стены, черные батареи и груды оплавленного хлама – предположительно, это были компьютеры.
Ведущий комментировал видеоряд.
– Пришел капец, – сказал Саша негромко, он один не улыбался все это время. – Президента нам не простят.
– Да ладно, ничего не будет, – махнул рукой Веня. В ту же секунду задребезжал, подрагивая белыми боками, старый телефон. Все переглянулись.
Олег взял трубку.
– Тебя, Саш, – сказал.
Звонил местный «союзник» – Шаман.
– Сань, твоя мать тебя разыскивает.
– Шаман, ты откуда звонишь? – прервал его Саша.
– Да нормально все, не из дома. Мать тебя разыскивает, плачет.
– Чего случилось?
– Говорит, приходили опера, искали тебя. Всю квартиру перетрясли твою. Толкнули ее, говорит.
– Что значит «толкнули»?
– Не знаю, что значит. Она говорит – «толкнули». Она не пускала их. Дверь вроде выбили. Я не понял. Она плачет, говорю.
– Ладно, все понял, плачет.
Только положил трубку, снова звонок. Олег взял трубку. Молча выслушал и положил.
– У меня менты были, – сказал.
– Тебе из дома звонили? – спросил Саша. Если звонили из дома, – значит, скоро придут сюда, понимал он.
– Да там нормально все. Я бабку свою научил. Если придут милиционеры, сказал ей, позвони и скажи: «Оля, я приготовила рагу! Приходи в гости!» Она так и сказала. Не могла никак запомнить, я ей на бумажке написал, приклеил над кроватью.
Олег засмеялся довольно. Саша смотрел на него внимательно, раздумывая. Ладно, решил, здесь пока останемся. Надо бы к матери сходить только.
Толкнули ее. Я вам, бляди, толкну.
Рожи умыли, позавтракали кое‑как, чайку выпили. Видя глаза Вени, бегающие по вчерашней, опустошенной безвозвратно посуде из‑под портвейна.
Саша велел:
– На улицу не ходить никому.
– Так сигарет нет, – сказал Веня весело.
– Вон Верочка сходит, – девочка его как раз на кухню зашла, улыбаясь как‑то по‑новому.
«Теперь все знают, что Саша – мой парень», – так сам Саша расшифровал ее настроение.
«Хотя, черт ее знает…» – осекся спустя минуту.
– Ты куда? – спросила Верочка.
– Приду скоро.
– Сань, так и денег нет, – улыбался Веня.
Саша дал Вере красивую, хрусткую купюру. Веня издал радостный клик.

* * *

Он шел по городу, чувствуя, что улицы и площади ненавидят его. Как будто Сашу пытаются выдавить из этих скучных и обидчивых пространств. И злой, ощеривающейся энергии, пульсирующей внутри, уже не хватало Саше, чтобы противостоять. Город был слишком велик.
«Суд судом, век веком», – повторял упрямо Саша, До конца не понимая и не пытаясь понять, что значат эти слова.
«Я все смогу», – говорил он, касаясь гильзы в кармане. Она холодила пальцы, ее никогда нельзя было нагреть.
Он не стал подходить к своему дому, а зашел в соседнюю пятиэтажку, поднялся к чердачной двери, но на ней висел огромный замок. В соседнем подъезде было то же самое. В третьем – повезло. Замок оказался сломанным, – ржавую дужку нужно было только раскрыть. Дверь, шипя по полу, поддалась. Из черного нутра пахнуло сырым камнем, затхлостью.
Щелкая зажигалкой и все равно ни черта не видя, едва ноги не поломав, нашел ход на крышу, рукоятка люка была просто перекручена проволокой. Вылез на белый свет, прошел почти до края крыши. Сидел на корточках, разглядывал двор, окна своей квартиры, редких прохожих…
Долго искать не пришлось – в дальнем конце двора стояла черная «Волга», со свежими следами недавней парковки, без снега на крыше. Антенна качалась на ветру. Никогда этой машины не было здесь, помнил Саша.
Спустился вниз, прыгая через ступени, – будто на свидание торопился. В городе был всего один переговорный пункт, туда Саша и направился. Дома никто трубку не брал.
Вышел на смурную, темную, несмотря на утро, улицу. Снег был жесткий и настырный, а Саша без шапки.
Мгновенье посомневавшись, пошел в центр города – «за шапкой», оправдал себя.
Быстро добрался на маршрутке, прошмыгнул во вчерашний дворик, шапка так и висела на сучке, только в снегу и холодная, нежилая. Забрал ее, одел, проледеневшую, грел головой.
У «Макдоналдса» все прибрали и уже вставляли новые окна. К сгоревшему офису не пошел – издалека приметил, что люди там суетятся. И камеры вроде стоят. Местные журналисты собрались, должно быть. Проснулись…
Уселся в вальяжный, но усталый троллейбус, проехал полный круг, наблюдая, как набирается полный, битком, салон, и как, к концу маршрута, становится пустынно, и кондуктор, шумная и полная баба, целый час неумолимо буровившая сгусток пассажиров, вдруг вздыхает и становится неожиданно одинокой, и бесцветные глаза ее блуждают тоскливо.
– Ты чего? – спросила кондуктор у Саши на конечной.
– Я остановку свою пропустил, можно, я обратно проеду?
– Мы стоять будем десять минут, – ответили ему недовольно. – И за билет придется еще раз заплатить.
– Я заплачу, – ответил.
Думал о маме и о Яне. Они сменялись в голове, и обеих их было жалко нестерпимо, и обе казались родными настолько, что умереть за них хотелось немедленно.
«Зубы выбили Яне, а…» – Саша вспоминал ее быстрый рот, и губы, и влажный язык, и так часто меняющие настроение глаза.
И сразу после этого думал о матери, и в этой смене не было ни пошлости, ни подлости.
«Маму мою кто смеет обидеть? Мать мою кто?» – думал, глядя перед собой, в пластмассовую стенку с нелепым календарем – а за стенкой сидел и курил водитель, Саша чувствовал вкус дыма и сам хотел курить.
Он дозвонился до матери уже после обеда, замерзший, оголодавший, она взяла трубку мгновенно, будто сидела возле телефона.
– Ты где, сынок? – почти закричала она.
– Да тихо ты, мам, нормально все у меня, – отвечал Саша, оглядываясь зачем‑то по сторонам, всматриваясь в лица людей, стоящих возле его кабинки, и оттого путаясь в словах. – Я… на улице… Ну, звоню тут из одного места. Что там у тебя?
– Да что у меня. Ничего у меня. Вот мастеров вызвала – дверь вставляют.
– Ее выбили?
– Ну ты же сам мне говорил: не открывай никому никогда, говори, чтоб повестку оставляли в почтовом ящике. Я и не открывала, – и жалуясь, и сетуя, говорила мать.
– Они тебя били?
– Бог с тобой, Саша, никто меня пальцем не тронул, не делай только ничего. Никто меня не бил. Разбросали все вещи по квартире, цветок вон мой зачем‑то разбили об пол, обзывали тебя по‑всякому и ушли. Что ты натворил, а? Где ты есть‑то?
– Нигде, мам! В Караганде! Сиди спокойно там, не бойся. Я ничего не делал плохого, поняла? Все, деньги кончаются. Мама! Пока! Все хорошо! Все будет хорошо!
И нажал на рычаг скорей.
Вышел из переговорного, одну остановку шел пешком, на душе стало свободней. Даже согрелся. Вспрыгнул на подножку маршрутки.
Совсем уже стемнело.
Подходя к Олежкиной квартирке, сбавил шаг, поглядывая на окна. Свет и свет, хоть бы морда какая показалась, родная.
«А что у нас тут во дворике? Не притаился ли за углом транспорт со спецназом? – Саша осматривался. – А кто у нас тут курит? Мужик какой‑то курит. Тоже на Сашу смотрит. Ну, я тоже покурю. Еще кружок сделаю. Вокруг домика…»
Саша пошел было, но вдруг обернулся, признавая стоящего даже не по чертам – в темноте не различимым, а по ощущению, по короткому пальто, по жесту руки, сигарету к лицу подносящей.
И Сашу тоже вроде бы признали.
– Матвей! – Саша даже руки раскрыл от удивления и радости.
– Саша, – по голосу было слышно, что Матвей улыбается.
Они обнялись с искренним и теплым чувством.
– Ты как нашел этот домик‑то, Матвей?
– Так мы тут с Роговым ночевали в прошлый раз.
– А, точно. Я и забыл. Давно тут?
– Да вот, только подошел, минут семь. Только с электрички. Присматриваюсь вот – пропалили вашу хатку или нет еще.
– И я тоже присматриваюсь.
– А что, вас тоже начали давить уже? – голос Матвея сразу стал серьезнее.
– Да мы не знаем. Мы вчера тут погром и поджог устроили в центре города. Шхеримся теперь. А у вас что, проблемы из‑за Яны?
– «Проблемы…» – усмехнулся Матвей, в смысле: разве это так называется.
– Ну, ладно, что тут ждать. – Саша понял, что разговор серьезный, да и Матвей выглядел устало. – Погоди, я до квартирки дойду – если не выйду, значит, тебе дальше надо ехать.
– Не спеши, Саш. Что, велики шансы, что там… ждут нас?
– Да нет, нормально все. Там наши пацаны, Веня, кстати…
– Веня?!
– Да, Веня, а что? Они бы успели окошечко там разбить, если что, маякнуть как‑нибудь мне. Они меня ждут. Нормально, думаю. Сейчас приду. Саша поднялся к дверям квартиры – послушал несколько секунд. Поначалу слышал лишь гудящий телевизор, но потом раздался веселый голос Вени, и у Саши от сердца отлегло. Открыл дверь, заглянул.
Олег с Верочкой сидели на кухне, пили чай. Верочка слетела с табуретки как птичка – Саше навстречу. В губы поцеловала быстрым клювиком, чуть сырым.
Олег скривился – изобразил улыбку приветствия Саше.
«Кадрил Верочку мою», – дгадался Саша.
В комнате Веня и Позик смотрели телевизор, дурь какую‑то шумную, со стрельбой.
– Сейчас вернусь, – сказал Саша довольно.
Они вошли через минуту с Матвеем. Приветливо улыбаясь, он поздоровался с Олегом и Позиком, поклонился Верочке, а завидев Веню, сказал:
– Глаза б мои тебя не видели, – без особой, впрочем, злобы – перегорело, видимо.
Веня виновато моргал белесыми ресницами, пытаясь определить, насколько Матвей рассержен. Саша, проходя мимо него, почувствовал запах спиртного – Верку, наверное, раскрутил на чекушку, жулик.
– Ну, что, может, чайку? – предложил Матвей.
– Пойдем, поставим. Посидите тут пока? – попросил Саша ребят.
Прикрыл дверь на кухню.
– А чего с Веней? – спросил.
– Да мы выгнали его. Пьет с утра до вечера, дурь курит и в бункер ее тащит килограммами. Впрочем, бункера теперь у нас нет.
В то утро, когда Яна, проникшая на открытие нового театра по журналистскому удостоверению, умудрилась, притаившись на балкончике, бросить проходившему внизу президенту пакет на белесую голову и точно попасть, – в то утро Матвей шел из дома в бункер.
Когда добрался до бункера, увидел там оцепление, и едва сам не попал к оперативникам. Бункер захватили и, похоже, просто изуродовали всех, кто там был.
– Так ты знал про то, что Яна хочет сделать? – прервал Матвея Саша.
– Она не согласовала ни с кем! – внятным шепотом сказал Матвей, и шептал он, конечно, от кошмара случившегося с Яной, а не оттого, что опасался чего‑то. – Ни с кем, Саша, не согласовала! Ей бы никто не позволил! Это же все, Саша! Ее убьют там! Все люди, с которыми мы еще могли иметь дело – из числа хоть сколько‑нибудь приближенных к верхам, – все отказались со мной общаться. В то же утро! Я сразу же стал звонить, как только узнал. Кто просто отключался, кто прямым текстом меня на хер послал. Потом я положил мобильный на лавочку – и через две минуты, едва я отошел, за мобильным примчала целая кобла дебилов в масках. Смешное было зрелище, я в такси сидел на другой стороне дороги. Посмотрел и уехал. Добрался до квартиры, из которой час назад ушел, Саша – и ты представь, – они не просто сделали обыск там – они всю мебель, все, что было в квартире, выбросили с третьего этажа на улицу. Там искать, они знают, нечего, они уже искали раз десять, – вот просто выкинули все в окно, и окна побили при этом.
Матвей не казался огорченным – просто рассказывал как есть.
– А у меня жена дома, с маленьким ребенком, – добавил.
Саша вопросительно посмотрел на Матвея, пугаясь даже вопрос задать.
– Они к матери ее ушли сразу, даже защищать барахло не стали, – ответил Матвей, поняв взгляд. – Жена сказала, что вид у этой подлоты был такой, что минута – и ее саму бы с дитем выкинули.
– Хотел сунуться было в одну нашу московскую хатку, – продолжал он, – но там уже ждали меня. Наши пацаны меня на улице нашли, а опера – нет. Пацаны сказали, что меня ищут по всей Москве, думают, наверное, что я с Яной все это затеял. А вообще, наших всех хватают. Кого успели найти.
Саша помолчал.
– Конец партийной работе в Москве? – спросил, грустно улыбаясь.
Саше показалось, что Матвей подумал: отвечать или нет.
– Нет, не конец, – ответил он, и еще помолчал.
– У нас есть несколько лагерей подготовки, которые еще Костенко создавал. Ни один не нашли до сих пор. Но даже в такой ситуации я туда не поеду. Костенко мне еще до тюрьмы сказал: если мы хоть один лагерь пропалим, он меня лично задушит.
Саша кивнул – ответ ему понравился.
– Ну что, позовем, что ли, ребят чай пить? – предложил Матвей.
Они разлили чаек и пригласили всех к накрытому столу.
– Значит, отсюда нам тоже надо уходить, – сказал Олег, когда Верочка разливала уже по третьему стакану. На столе лежали сухари, баранки, сырок дешевый, яблочки.
Саша смотрел, забавляясь, как Матвей яблоко нарезал себе в стакан: со своего деревенского детства такой привычки не примечал ни у кого.
– Чего скажешь, Сань? – спросил Матвей. – Есть нам куда еще податься? Дня три надо бы переждать, что б нервы у этой подлоты поуспокоились. Через три дня я сам, если что, им сдамся. Я, после погрома в Москве, на пятый день появился. Меня взяли, помурыжили ночь и выпустили. Хотя, черт его знает, как в этот раз… Такого еще не было… А?
– Не было, да. Надо уезжать. У кого есть предложения? – спросил Саша у Олега, Верочки и Позика.
Все молчали.
– Тогда в деревню ко мне – сказал Саша. – Там нас не найдут. До первых подснежников – точн. Только бы добраться туда.
– Такси, может быть, возьмем? – спросила Верочка.
– Не, такси туда не поедет. Далеко, – отклонил Саша, хотя дело, конечно, было не в расстояниях. Но понадеялся на то, что декабрь был теплый и выпадавший снег постоянно подтаивал.
– У меня машина есть, – сказал Олег.

* * *

В шесть утра Олег ушел в гараж. Его ждали на кухне, много курили, посматривали в окно, стряхивали пепел в консервные банки, опустошенные на завтрак. Верочка все норовила прижаться к Саше, стояла рядом, заглядывала в лицо.
Саша грустно смотрел, как густо с утра падает снег. И минус два при этом.
В начале восьмого к подъезду подкатила бежевая, старенькая «Волга». Вышел Олег, сильно хлопнув дверью и заглянув зачем‑то в салон. Посмотрел на окно квартирки, приметил ребят, но рукой не помахал и не улыбнулся. Матвея посадили впереди, на задние сиденья уселись Веня, Саша, Верочка, и Позик тоже влез, только ему велели в ногах прятаться, пока по городу будут проезжать. Даже пледом его прикрыли. Вроде как у всех сидящих ноги мерзнут. В багажник сложили четыре огромных пакета с продуктами – с вечера еще закупились.
– Задница просела у машины, – хмуро сообщил Олег уже по дороге. – На первом же посту остановят наверняка.
– Главное, в городе не попасться, – заверил Саша. – А там…
– Пост на выезде: его не объедешь.
– А мы пост обойдем. Пешком. Так и сделали.
Олег оставил их метров за пятьсот до поста, на пустынной дороге, за городом – в спину смотрели последние хмурые высотки рабочей окраины. Слева начинался лесок, справа лежали тоскливые пустыри.
«Волга», газуя и виляя задом, медленно отъехала, выбрасывая грязный снег из‑под скользящих колес.
– Сейчас он сбежит с нашими продуктами, – прокомментировал Веня отъезд Олега.
– Прямо по трассе пойдем? – спросила Верочка у Саши.
– Не, глупо как‑то. Может, там наши портреты на посту висят…
– «Стрелять на поражение, в переговоры не вступать», – бодро добавил Веня.
Верочка испуганно посмотрела на Сашу, он улыбнулся ей.
– Ну, чего стоим? – весело спросил Матвей.
– Пошли в лес, – в тон ответил Саша.
– Там же снегу по колено, – пожаловалась Верочка. Ступившим первый Саша сразу понял, что на спуске с дороги было даже выше, чем по колено, – нагребли снегоуборочные машины.
Пацаны смеялись, Позик пытался перебраться ползком или лягушечьими прыжками – на четвереньках, но все равно утонул. Верочку Сашке пришлось вытаскивать и волочить чуть ли не на себе – ей‑то снег пришелся как раз по пояс.
В лесу снега было поменьше, но все равно брели еле‑еле, пройдя чуть‑чуть, быстро подустали. Веня с Позиком, впрочем, кидались снежками. «Позик развеселился», – радовался Саша.
– А если нас тут случайно встретит человек в форме, мы что скажем? – дурил Веня. – Заблудились, товарищ милиционер?
Верочка отставала, с трудом поднимала ножки в маленьких ботиночках – «все, наверное, снегом уже полны», думал Саша. Поджидал ее иногда, вел под руку, но так было еще тяжелее – и ей тоже, и опять уходил вперед.
– Матвей, – спросил он негромко. – А ты думаешь иногда о том, что нас ждет? Партию что ждет?
Матвей посмотрел на Сашу серьезно.
– Ну, ты умный человек, Саш, – ответил.
Саша промолчал – так, чтоб Матвей понял, что он ждал иного ответа. И Матвей понял.
– Саша, у нас нет ни одного шанса, – сказал он. – Но разве это имеет значение?
Саша коснулся коры дерева рукой.
– Не имеет, – ответил искренне.
Они решили выйти на дорогу спустя час, несколько одуревшие от холода, передвигающиеся на прямых, заледенелых ногах, как буква «А».
– Саша, у меня такое ощущение, что я босиком, – причитала Верочка.
– Верочка, – приставал вдруг развеселившийся Сашка, – все время забываю спросить, ты как пришла к «союзникам»?
Верочка не отвечала, замерзшая, только головой крутила.
Машина Олега стояла по трассе чуть дальше, они побежали к ней, колени не слушались, ветер дул в лицо.
– Топи печку, родной! – попросил Матвей, влезая, и, обернувшись к Саше, поинтересовался: – Далеко там до твоей деревушки?
– Далеко, – ответил Саша. – Там бабушка у меня. Обогреет нас… Следующий поворот, Олег. Налево.
Саша представил, едва сдерживая улыбку, как им хорошо там будет, – накормленные, в тепле, гулять пойдут, на санках кататься… а что?… Избу починят.
«На могилу к отцу друзей свожу… Покажу ему, какие у меня друзья… Выпьем на могилке… Деду поклонюсь, ни разу у него не был. А? Господи, довези нас!»
Саша дрогнул сухим сердцем, вспомнив, как спрашивал, много ли нужно еще для ада…
«И теперь к тому же Господу пристаешь: довези?»
«Ни о чем не прошу. Ни о чем», – ответил.
– Знаешь, как пришла, Саш? – вдруг приникла к плечу Верочка.
– Что?
– Ты спрашивал, почему пришла к вам в партию… Мне просто мама однажды рассказала, что когда она: была маленькой девочкой, ей захотелось письмо кому‑нибудь написать, мальчику или девочке, в другой город, но в нашей стране. Мама зажмурилась, и – наугад карандашом в карту ткнула. Попала в Дагестан, в городок какой‑то. И написала письмо: «Меня зовут Маша, я хочу с тобой дружить, учусь в пятом классе на четверки и тройки иногда». Адрес придумала: улица Ленина, дом такой‑то, квартира… И ей ответ пришел, представляешь? Дагестанская девочка, всего на год старше… Они потом очень долго переписывались и в гости друг к другу ездили, пока я не родилась…
– А сейчас? – спросил Саша, отчего‑то сразу забыв, о чем именно он задал вопрос.
– А сейчас мама меня ненавидит, – ответила Верочка, и Саше показалось, что она правильно поняла, что он имел в виду.
Они съехали на проселочную, поехали медленнее, машину иногда заносило несильно. Саша заглянул в лицо Олегу – не злится ли, но лицо его было непроницаемо.
Проехали одну деревню, снег все валил, упрямый и безнадежный, обильный, как из засады, – и на полпути ко второй деревне – засели.
Едва отогревшиеся, вылезли из машины, толкали, упираясь ледяными руками в ледяной багажник. Получилось, лишь когда Олег попросил сесть за руль кого‑нибудь – управлять, как выяснилось, умел только Сашка, он и сел. И едва Олег уперся своими короткими руками в машину, она поползла.
– Во, силы в тебе… – сказал Матвей восхищенно. Забрались в салон, шумные, веселые оттого, что выбрались. Пролетели вторую деревню, где дорога была немного укатана. Но, едва выехав за околицу, засели снова, и намертво.
Пободались с багажником, стервенея, с час, поматерились, помучали машину…
Чернела деревня за спиной, почти без огней.
– Даже если отсюда вылезем – дальше не проедем, – сказал Олег спокойно, обходя свою заглохшую «волгушу». – Вчера бы проехали. Сегодня – нет. Пошли к людям.
…Не мудрствуя, постучались в первую же избу, им открыли.
– Пришли? – спросил открывший дверь мужичина в фуфайке на голое тело и в трико с оттянутыми коленями. – Я деду сразу сказал: «Сейчас придут». Проходите в избу. Согреетесь пока. Он пропустил всех в дом.
– Эка, сколько вас… В багажнике, что ли, девку везли?
Мужик прикрыл за ними дверь на улицу.
– Хозяйки‑то нет у меня, ушла к соседям. Сейчас чай вам поставлю. Он даже не разглядывал пришедших, словно ему не интересно было, кто они, как выглядят. Протиснулся сквозь вошедших на кухоньку и, не оборачиваясь, сказал, как казалось, недовольно:
– В избу, говорю, проходите, чего встали у порога…
– Нам бы трактор, отец, – сказал Саша громко, – как у многих городских жителей у него появилась дурная привычка разговаривать с жителями деревни так, словно они плохо слышат.
Ему не ответили.
– Ну, давайте пока разуваться, – криво улыбаясь, предложил ребятам Саша. Неловко, как всегда в новом доме, тем более в деревенском, начали стаскивать обувь.
Стояла полутемь, едва рассеиваемая слабой лампочкой, пахло чем‑то невнятно.
– Туда, наверное, – Саша указал на еще одну, обитую войлоком дверь. Они вошли в избу, оставляя мокрые следы на дощатом полу. Ступать отчего‑то старались на цыпочках – словно кто‑то спал в доме.
В низкой комнатке было темно, но тепло. Слабый, вечереющий свет падал из окошечка.
У стены стояла лавка, длинная, крашеная. Посреди комнаты – большой стол, накрытый клеенкой, разрисованной в цветочки. С другой стороны стола диванчик примостился.
Ребята протиснулись, поджимая перед столом живот, на лавку, уселись в ряд.
– Иди на диванчик, – Саша бережно провел Верочку через комнатку.
Сидели, посматривали по сторонам. Веня сопел – явно хотел сказать что‑то, но пока стеснялся, – если слово «стеснение» вообще к нему применимо.
Вошел хозяин, в одной руке чайник, в другой – гроздь бокалов.
– Подставку дай, вон на подоконнике. Под чайник, – попросил Верочку. – И заварник там же.
Щелкнул выключателем, загорелась слабая лампочка, в желтом абажуре. Саша осмотрел своих ребят – все сидели уставшие немного, но не подавленные вовсе.
– Тракторист пьяный спит. И трактор у него не на ходу, – сказал мужик, словно Саша только что спросил об этом.
Сходил еще раз на кухню, принес варенье в литровой банке с одной большой ложкой и опять ушел.
Открыл дверь спустя минуту – заглянул в шапке, в фуфайке застегнутой, в теплых штанах, сказал:
– За хозяйкой схожу, а то так до ночи и будет сидеть.
Саша хотел было сказать, что – не беспокойтесь, чего там, но дверь закрылась.
Разлили чай.
Рассмотрели, наконец, комнатушку. Поклеенная старыми, плотными обоями, с иконой в уголке, с потрепанным ковром на стенке, с комодом в углу. Белая дверка в другую комнату, где кто‑то нежданно зашумел, заскрипел кроватью и пошел, покряхтывая.
Дверка открылась, и появился дедушка, маленький, со спутавшимися белыми волосами, с лицом готового заплакать ребенка.
«Прямо лесовичок какой‑то, – подумал Саша. – Наверное, отец хозяйки, – мужик‑то, открывший нам, больно здоров для сына такого дедка», – подумал еще.
– Давно делегации у нас не было, – сказал дедушка. – Бывалочь, каждую неделю по три раза приходили, начиная с ноября и до мая. Не то перехоронили всех стариков? Не к кому ехать теперь?
Саша догадался уже, что усадившие свои машины в снега и грязи путники – не редкость были в этом доме.
Дедушка постоял немного и покряхтел на улицу. Было слышно, как он долго выискивал себе фуфайку, шептал что‑то, ругался незлобно.
– А где здесь туалет? – спросила Верочка негромко.
– Вон, иди, дедушка тебя проводит, – раскрыл, наконец, рот Веня. Впрочем, он обладал способностью любую дурь сказать необидно, вот и сейчас даже Верочка улыбнулась.
– Нет, серьезно, Саш?
– Серьезно, Вер. Во дворике. Пойдешь? Верочка отрицательно покрутила головой.
Они вкушали малиновое варенье из одной ложки, по очереди. Веня пристроил ноги на батарею, мурчал довольно. Верочка его примеру последовала, о Сашу спинкой оперевшись и ножки перекинув через потертые подлокотнички дивана, примостив ступни между изгибами батареи.
Отогревались понемногу.
Заскрипела уличная дверь, Верочка встрепенулась, захотела сменить слишком уж легкомысленное свое положение, но Саша остановил ее:
– Сиди, сиди, это дедушка. Ему все равно, как ты сидишь.
– Только что‑то много вас, – сказал дед, входя, и таким тоном, словно и не выходил никуда. – А? Милки? Не к могилкам добираетесь, а как бежите куда. Я все жду, когда вы все побежите в деревню, всем народом городским: близится срок‑то. Не горит там ничего пока, в городе? Скоро загорится.
Он присел на стул в уголке, почти возле двери, смотрел на всех то ли веселыми, то ли готовыми заплакать глазами – не поймешь даже, тем более лампочка еле светила.
– Бог‑то уже совсем к нам свесился, в лицо заглядыват, а мы все никак его не разглядим. Бывалочь, когда в деревне согрешит кто, Бог долго думал, годы и годы, наказать аль нет. А то и на деток грешника откладывал наказание. До самой смерти грешника ждал, что тот исправится. Вот как было: пока вера была человечьей породе. Теперь сразу себя выказыват Господь: как бывалочь отец ложкой бил сопливым пострелам за столом, когда наперед старшего лезли в чугунок за картошкой, так и он. Господь нетерпеливый стал: знать, устал от нас. Раз знак подаст, поставит вешку, два, на третий раз оглоблей по хребту, напополам ломает… Приметили это, милки? – старичок обвел собравшихся взглядом. – Не было у вас вешок по пути?
Матвей смотрел на дедка с интересом, Веня – словно перед ним сидела лесная невидаль, бормочущая на своем неведомом языке, Позик в окно смотрел, Олег – чай пил, выскребывая варенье.
Добив баночку, встал, вышел в коридор и вернулся с пакетом продуктов – из машины прихватил.
– Дед, садись с нами чаевничать, – сказал приветливо, раскладывая еду на столе.
– Я весь чай выпил давно, весь хлебушек свой прожевал. Теперь чужой чей‑то ем. И говорю вам: скоро побежите все, как поймете, что от вас устали. Но бежать будет некуда: все умерли, кто мог приютить. В сердцах ваших все умерли, и приюта не будет никому… Думают сейчас, что Русь непомерна во временах, вечно была и всегда будет. А Русь, если поделить всю ее на мной прожитый срок, – всего‑то семнадцать сроков наберет. На семнадцать стариков вся Русь делится. Первый родился при хазарине еще. Умирая – порвал пуповину второму, что родился спустя семь десятилетий. Третий Святослава помнил… Пятый в усобицу попал, шестой – татарина застал… Двенадцатый в смуту жил, тринадцатый при Разине, четырнадцатый при Пугаче… Так до меня дошло быстро: семнадцать стариков – сего ничего. Нас всех можно в эту избу усадить – вот те и вся исторья… Мы‑то в юность нашу думали, что дети у нас будут, как сказано было, – не познавшие наших грехов, а дети получились такие, что ни земли не знают, ни неба. Один голод у них. Только дурной это голод, от ума. Насытить его нельзя, потому что насытятся только алчущие правды… Вы там в церкву, говорят, все ходите. Думаете, что, натоптав следов до храма, покроете пустоту в сердце. Люди надеются, что Бога приручили, свечек ему наставив. Думают, обманули его. Думают, подмяли его под себя заставили его оправдывать слабость свою. Мерзость свою и леность, которую то милосердьем теперь назовут, то добротой. Чуть что – и на Бога лживо кивают: «Бог так решил. Бог так сказал. Бог так задумал». И снова гребут под себя, у кого на сколь когтей хватает. А откуда им, глупым, знать, что Он задумал, что по Его воле, а что от попустительства Его?… И печаль не о том, что ничтожен человек, а то, что он зол в своем ничтожестве. Чем больше замечает, что другие его ничтожество видят, тем злее становится… Нету выхода вам больше, так.
– Дед, ты опять тут развел свою философию? – усмехаясь, сказал вошедший мужик, хозяин. Он был в серой майке и в трико опять.
– Говорю, трактор стоит, с октября, почитай, – живо откликнулся дед. – Не уедут, говорю. И мужиков в деревне – четыре человека вместе со мной. Ждать надо, пока оттает все.
– Иди себе, шутки твои слышали давно, иди, – хозяин прогонял деда не грубо, но уверенно. Дед и ушел, моргая, – вот‑вот то ли заплачет, то ли захихикает.
Хозяйка вошла, улыбнулась сразу так ласково, что от души у всех, кроме Вени, отлегло – Саша, к примеру, очень переживал, как она приветит их. Только Веня, наверно, не думал об этом.
– Что ж ты посушиться ребятам не предложил? – накинулась она на мужа. – Видишь, у всех ноги сырые?
– А кто им не дает‑то?
Скоро Верочке тазик с горячей водой, чем‑то терпко и сладко пахнущий, поднесли – ноженьки отогревать – она даже отказываться не стала, опустила пяточки, блаженно подрагивая, в кипяток.
Пацаны добросовестно сдали носки – им взамен шерстяные принесли, рваные, в основном, но по два на ногу, колючие и теплые.
Жаркую сковороду картошки подали, Олег выпотрошил пакет, из города привезенный, банок с красивыми боками навскрывал, щедро нарезал сыра и колбасы, водки предложил хозяину, тот ответил, кратко: – А то нет.
Для хозяйки, не спрашивая, вина открыл.
– Бог с вами, ребята, я уж и не помню, что это такое. Бутылка‑то какая красивая.
– А дедушка? – спросил Саша. – Дедушку‑то пригласить?
– А как же без деда‑то, – ответил хозяин. Сходил, позвал.
Дед сидел за столом тихий, ел мало, ни на кого не смотрел.
После третьей рюмочки все, как водится, оживились, правда, хозяйка, так свое, красное, крепленое и не допила – «мне и так весело», говорила приветливо и губы смачивала только, жмурясь хорошо. Было видно, что ей просто жаль на себя одну такой редкий напиток переводить. Угостить лучше кого.
Говорили что‑то незатейливое, плели. Саша сказал, что к бабушке его едут, сразу выискались общие знакомые – все‑таки соседняя деревня, родственники какие‑то дальние обнаружились.
Дедушка только скоро ушел, ничего больше не сказав, да Позик, приметил Саша, загрустил опять.
– Ты чего, Позик? – спросил Саша негромко, склонившись к нему.
– Цветы забыл полить, – говорит.
Они спали в одной комнате, на полу, накрытые кто одеялами, кто старыми покрывалами, – не в обиде, раздобревшие от ужина, в хорошем настрое.
Утром проморозились в ледяном нужнике на заднем дворе, влетали в дом легкие, с чистыми глазами.
Чаевничали поочередно – хозяйка ушла куда‑то с самого утра, хозяин что‑то в сарае постукивал, куры кудахтали недовольно. Дедушка не вставал, лежал, кряхтел иногда, переворачиваясь, – слышно было.
Сашка щелкнул телевизором, и угодил сразу на новости.
– А это ведь программа… как его… друга Костенко, – оживился Веня. Программу, однако, вела какая‑то незнакомая девушка со строгим лицом. Сюжеты были привычные и часто бестолковые – там позаседали, тут переназначили кого‑то, там привычно труба лопнула и еще что‑то воспламенилось, и три района то ли без тепла, то ли без света, то ли без того и второго, и младенцев эвакуируют из ледяного роддома. Никто уже не удивлялся давно. Особо поганые натуры только цедили лениво: «И раньше такое было, только скрывали». Надо же что‑то говорить…
Все это вяло перекатывал в голове Саша, глядя в экран, прихлебывая чаек, и так и застыл с этим чайком в глотке, когда увидел на экране мертвое лицо Леши Рогова.
Следом услышал, наконец, то, что начала говорить ведущая несколько секунд назад.
«Член политсовета «Союза созидающих» Алексей Рогов найден мертвым под балконом собственного дома. Соседи утверждают, что в тот момент, когда Алексей выбросился или был выброшен из окна, в его квартире находились посторонние люди. Один из соседей Рогова по лестничной площадке утверждает, что слышал, как пришедшие к нему за час до трагических событий представились работниками Федеральной службы безопасности. Знаменательно, – продолжала ведущая, – что трое людей в штатском, вышедшие из квартиры Рогова, осмотрели его труп на асфальте и только после этого уехали на машине, стоявшей тут же, во дворе. Соседи записали номер автомобиля. Мы проверили его и выяснили, что автомобиль с подобными номерами числится за городским управлением Федеральной службы безопасности. Пресс‑служба ФСБ комментировать данный факт отказалась».
Все сидели недвижимо, глядя на экран. Кряхтя, прошел дед на улицу, но никто не обернулся.
«Сегодня же, в Москве, в подъезде собственного дома был убит член политсовета «Союза созидающих» Константин Соловый. Ему нанесены множественные колото‑резаные ранения, оказавшиеся смертельными. Наши корреспонденты сообщают, что в течение последних полутора суток в нескольких регионах России неизвестные люди совершили ряд нападений на комиссаров партии «Союз созидающих». Несколько членов партии находятся в настоящее время в больницах с травмами разной тяжести… Напомним, что в четверг, на открытии здания нового театра, одна из руководителей партии «Союз созидающих», Яна Шаронова, совершила хулиганские действия в отношении главы государства…»
Прошел уже знакомый видеоряд, Саша вновь увидел Яну – волосы ее были причесаны вгладь, что делало лицо особенно тонким и беззащитным… Затем появилась ведущая, улыбнувшись, сообщила, что это был последний выпуск их новостной программы, и поблагодарила всех, кто был с ними все эти годы.
Минуту все молчали.
Саша вышел на улицу, стоял под тихим снежком.
Следом появился Матвей.
– Как они обиделись за эту обоссанную морду… – сказал Саша.
Матвей не ответил. Попросил сигарету.
Вдыхая дым, втягивал щеки в жесткой щетине – открывались красивые, яркие скулы, острые и костистые. Двигался кадык, словно Матвей хотел что‑то проглотить, живое и рвущееся наружу.
– Едем обратно, Саш.
Хозяин вывел лошадь с испуганными глазами.
– Вот у нас свой трактор есть. Любые снега нипочем, – сказал хмуро.
Когда проезжали мимо дома, где провели ночь, Олег сбросил скорость – хотел, наверное, деду рукой помахать или посигналить – но дед не вышел и в окошко не смотрел.
– Ой, я носки забыл переодеть, – сказал Веня. – В шерстяных уехал… Никто не отвечал.
– Носи теперь, – сказал Олег наконец. Ему не нравилось это общее молчание.
Матвей раздраженно обернулся на Веню. Смерил взглядом.
– Бля, ты думаешь, мне не жалко пацанов, Матвей? – взвился Веня. – Мне жалко! И что теперь? Сопеть до самой смерти? Я вот приеду и ухерачу кого‑нибудь.
Молчали еще минуты три.
– Они нам отомстили, – заговорил Матвей. – И, наверное, отомстят еще. Значит, ждать уже нечего. Костенко говорил, что начинать надо только когда нечего ждать.
Теперь все молчали иначе: прислушиваясь к тому, что скажет Матвей.
– У нас есть отделения в сорока крупнейших городах. Мы можем взять все администрации в один день, – сказал он.
– И что? – спросил Веня весело.
– И узнаем, что.
Матвей раздумывал, щурясь и вглядываясь в мельканье брызговиков.
– Что мы сделаем в Москве – я понимаю. А вы тут сами разберетесь, Саш?
– Разберемся, – твердо ответил Саша, ничего еще не зная толком.
– Вам куда проще, – спокойно продолжал Матвей. – Все мы этого хотели. Мы ждали этого. Значит, надо делать. Сейчас. Иначе – все.
– Ты как уговариваешь, Матвей. Как будто кто‑то против, – сказал Веня.
– А ты вообще пропьешь все! Проспишь и пропьешь! – выругался Матвей, снова гневно обернувшись с переднего сиденья.
– А я тут останусь, – огрызнулся Веня.
– Вот и оставайся.
Все снова замолчали. На этот раз обдумывая то, что высказал Матвей.
– Вы, наверное, дико боитесь смерти, – вдруг сказала Верочка злым, предслезным голосом. – Умерла она, ваша Россия, это всем вменяемым людям ясно. Что вы за нее цепляетесь? Вы что, не знаете, что иногда все умирает? Человек, собака, крыса – они умирают! Умирают!
– Я тебя сейчас выкину из машины, – сказал Саша спокойно.
Верочка тихо заплакала. Она сжалась вся, и гладила маленькие коленки, и тонкие губы кусала. Саше хотелось разбить ей голову.
– Я знаю, как все сделать здесь, – сказал Олег так, словно никакой Верочки в салоне и не было.

Глава тринадцатая

Саша не спал всю ночь, но чувствовал себя, словно ему натерли грудь снегом. Часто улыбался – так бывает, если готовишь самым близким и любимым людям славный сюрприз. Вот‑вот гакнет хлопушка, всех осыплет разноцветной бумажной шелухой, и выбежит, весело вереща, ушастый заводной заяц, жутко вращая электрическими глазами.
Делали с Олегом круги по городу, все высчитывая поминутно. Олег скалил зубы довольно, повторял часто, иногда вовсе не к месту: «Зол злодей, а я трех злодеев злей».
Потом снова все обсуждали и опять колесили по городу. Никого не боялись. Несколько раз вылетали на машину с милицией и проезжали мимо, как заговоренные, – никто не останавливал. Дурака с полосатой палкой то по рации вызывали, то машина впереди что‑нибудь нарушала, и ее, посвистывая злобно, приходилось тормозить.
– Нам все вешки убрали, – сказал после очередного везенья Олег.
Сашка понял, о чем он: Олег запомнил, что дед в деревне говорил. А казалось, что варенье ест.
– А ты в Бога веришь? – спросил Саша. Олег хмыкнул.
– У нас снайпер был. Иногда нательный крестик клал в рот перед выстрелом. Говорил, помогает.
– «Русь бредит Богом, красным пламенем, где видно ангелов в дыму…» – вдруг вспомнилось Саше, он произнес эти слова просто и тихо, совсем без чувства: подумав отчего‑то о семнадцати стариках в белых рубахах в черной, смурой избе… и дедушка его среди них. – …И ангелов тебе видно?
Олег покрутил головой, и неясно было, что это значит: нет, не видно… нет, не скажу… – или: не то ты спрашиваешь, совсем не то…
Саша заснул в последний вечер минут на сорок, и приснился быстрый сон. Будто доехал все‑таки до бабушки, в деревню. Скорей выпустил гусей и кур из сарая и звал их за собой, к машине.
Как всегда во сне, была какая‑то невнятица: потому; что добирался на легковой машине, а во двор въехал на грузовике… или на чем‑то с кузовом. И вот Саша торопится, пока бабушка не вышла, – хочет что‑то успеть.
Открыл кузов и сбрасывает тела, и они падают сочно, словно влажные насквозь. Гуси жадно бросаются к тому, что упало, тянут клювами что‑то длинное и: широко развевают свои белые крылья, гогоча. Куры гусиных крыльев пугаются, отбегают испуганно, а потом снова, голову нагибая, торопятся клюнуть раз, клюнуть другой.
Саша обернулся, а на него бабушка смотрит от порога. И отец сидит на лавочке, курит.
Проснулся и вспомнил, как гусей и кур созывал: «Судсудо'м, судсудо'м…»
– Че, задремал? – спросил Олег. Они в гараже стояли.
Впервые что‑то нежное, человеческое почувствовал Саша в его голосе. Показалось, наверное.
– Получится, Олег? – спросил хрипло и прокашлялся. Зевнул, раскрыв рот так, что отдалось в пояснице. Потянулся за сигаретами. Выкуривали жуткое количество, по четыре пачки на человека в сутки.
Олег не ответил, конечно. Он на такие вопросы не отвечал.
– Нет, ты уверен, что Верочка нас не сдаст? – среагировал Олег вопросом на вопрос, он спрашивал об этом в третий, наверное, раз за последние дни. Они ее тогда высадили у вокзала.
– Я ничего никому не скажу, – сказала Верочка, наклонившись к машине, глядя горячими, сухими глазами на Сашу. – Слышите? Ничего и никому! Я обещаю вам. И простите меня. Я сегодня же уеду в другой город к бабушке. И все.
Она отдала ключ от своей сарайки Саше – долго и торопливо его отсоединяла от связки других ключей, ноготь обломила…
Уходя, не оборачиваясь, сказала в сердцах:
– Дураки, вас всех убьют!
Кажется, слова эти только Сашка слышал.
– Уверен, Олег. Поехали, кстати, флаги заберем. Доехали до ее дома. Пошли к сараю – откуда‑то вылетела дурная дворовая собака, лаяла так, что казалось: вот‑вот выхаркнет злой язык свой. Олег прошел мимо, не обращая внимания. Саша хотел пнуть собаку ногой в морду, но она отскочила и пуще взвилась.
– Возьми помидорок, что ли, там, – предложил Олег, наклонившись над погребом, где Саша выискивал флаги в ворохе транспарантов, нарукавных повязок, портретов Костенко…
– Держи, – подал банку.
Следом два древка, разборные, пластмассовые, и яркие полотнища партийные.
– Открой, – попросил Олег, когда уселись в машину.
– Усвинячимся сейчас все.
– Хочется что‑то. Это ж почти как спирт. Пьянит.
Ехали по ночному городу. Сашка вскрыл банку ножом, доставал помидоры руками, обтекая едким соком, сам глотал, наклоняясь, чтоб не капало на брюки. Помидорки поменьше в охотно раскрываемую пасть Олегу запускал. Тот жевал, жмурясь и сильно двигая челюстями.
Фары ковыряли ночь, как пьяный скальпель. Олег дурил и катался с дальним светом. Если включали дальний в ответ, – наглел и выезжал чуть не на встречную полосу – заставляя спонтанного ночного противника притормаживать.
В квартирке Олега их ждали Венька и девять пацанов из числа местных «союзников» – за вчерашнюю ночь, объехав город, отобрали тех, что постарше и позлее, – оторвы, проверенные и веселые. Шаман, Бурый, Дальнобойщик, Паяла…
Больше народу решили не собирать, чтоб не пропалиться случайно. Оперативники заходили в последние дни ко многим, хамили, но не тронули никого – искали Сашку и честно обещали угробить его.
– Матвей больше не подавал весточки? – спросил Веня, открыв дверь.
– Нет. Все без изменений, – сказал Саша негромко, топая ботинками, сбивая грязный снег.
– Когда?
– Когда надо.
Сели все вместе в кружок, на полу, открыли одну бутылку хорошей водки. Всем разлили – Сашка и Олег себе плеснули по несколько капель.
Веня, не пивший четыре дня, с глазами, как примороженные пельмени, неприметно налил себе воды. Он даже похудел от необыкновенной трезвости.
– Братья, – сказал Саша просто и даже с легкой улыбочкой. – Партия говорит нам: русским должны все, русские не должны никому. Также партия говорит нам: русским должны все, русские должны только себе. Мы хотим вернуть только то, что мы себе должны: Родину. Вперед.
Засмеялись зубасто. Выпили легко. Сыр, зелень и початая банка помидоров: полезли в нее.
– Еще по одной, – скомандовал Саша. Доразлили всю бутылку.
Саша кивнул всем нежно и выпил молча.
– А теперь спать, – скомандовал. Пошел покурить перед сном.
– А где Позик? – спросил у Вени, потянувшегося следом.
– Цветы ушел поливать.
Саша кивнул и ничего не сказал.
– Пообещал утром вернуться… – Веня заглянул Саше в глаза. – Все забывал тебе сказать: Негатив передавал… Просил, в общем, чтоб мы Позика никуда не втягивали.
– Во сколько он придет, говоришь?
– Ну, утром. На первых троллейбусах, наверное, подкатит.
– Он не успеет. И хорошо.
– Значит, завтра? – понял Веня, по лицу его расплывалась улыбка, как масло по блину.
– Сегодня, Веня. Ложись спать.
Саша выкурил сигарету, глядя за окно. Выбросил щелчком бычок в форточку. Он мигнул, искристо рассыпавшись под снегом.

* * *

В два тридцать ночи Саша поднял пацанов. Вызвали пару машин такси, Сашка и Веня сели с Олегом, в его «Волгу».
Таксисты подивились немного, когда пацаны вылезли на отшибе города, у старого парка.
Там же и свою «Волгу» Олег припарковал, закрыл ее, сказал: «Жди меня, девочка!» – и хлопнул по боку.
– Идите в парк, там качельки есть, покачаетесь там пока, – предложил перетаптывающимся на снегу пацанам‑союзничкам Олег.
– Мы позвоним, – кивнул им Сашка. – Ждите. Пошли втроем – он, Веня, Олег.
– У вас что, администрация в лесу? – спросил Веня весело. Он еще ничего не знал.
За парком стояло одинокое двухэтажное здание – бывший интернат для умственно отсталых детей. Неизвестно, куда их всех подевали, но последние годы здесь располагался спецназ МВД – тот самый, где работал раньше Олег.
Олег и посейчас приходил туда изредка вечерами – в спортзал, подкачаться, когда расходились с работы старшие офицеры.
– Вень, нам нужно оружие, – сказал Саша. – Мы его сейчас заберем. Слушай меня, слушай Олега, и все будет хорошо.
Они обошли здание, обнесенное высоким забором, и оказались с тыловой стороны. На них смотрели грузные, поскрипывающие ворота.
«Такие в детстве все время хотелось лизнуть языком», – не к месту вспомнил Сашка.
Олег подлез под ворота и позвал с другой стороны Сашку и Веню.
– Здесь камеры слежения не ловят еще, – объяснил, когда они выбрались поочередно.
Шли к зданию, озираясь. Просторная площадка, турник, врытые в землю шины – с одной стороны, недлинный ряд гаражей – с другой.
– А вот автопарк наш, наши моторы, – показывал Олег спокойно: справа стояли милицейские машины – «козелки», два спецназовских автобуса, знакомых Сашке по митингам. На боку этих автобусов, помнил он, нарисован зубастый, ощерившийся хищник неведомой породы. Каждый раз, когда Сашку в этот автобус затаскивали, он хищника разглядывал, пытаясь определить, кто же это скалит зубы, что за мутант.
– Нас точно не видят? – спросил Саша.
– Нормально все, – отвечал Олег. – Вот тут за машиной встаньте.
Сам неспешно направился к задней, железной двери. Нажал звонок. Повернувшись улыбающимся лицом к камере слежения, помахал рукой.
– Я это, я! – сказал громко, хотя его еще не слышали, да и сам он не видел, конечно, кого приветствовал. В другой руке у него был газовый баллончик.
Ждал с минуту.
Олег утверждал, что в дежурной части ночью только один человек сидит, кемарит – дневальный чаще всего. Дежурный офицер обычно спал по ночам. Дневальный и помощник дежурного сменяли друг друга.
Вообще, по уставу, в дежурке должны находиться не менее двух человек – но устав давно никто не соблюдает, говорил Олег Сашке.
– Ну, наконец‑то! – сказал Олег.
Саша взял кусочек снега и положил в рот. Он выглядывал, не таясь, из‑за бочины «козелка», видя профиль Олега, тупо смотрящего в закрытую дверь, его руки, висящие вдоль тела, как казалось, совершенно расслабленно. Что‑то спросили из‑за двери, потому что Олег, снова ощерившись – так привык он улыбаться, – сказал:
– Да я, я, открывайте, холодно… Жена выгнала из дома, податься некуда…
– Ты вроде не женат, – сказал открывший, не впуская Олега, стоя на пороге. Саша сразу приметил погоны у вышедшего.
«Это офицер, он должен спать», – мелькнуло у Сашки в голове.
– Теперь женат, товарищ лейтенант, – ответил Олег и ударил офицера головой в переносицу. Нарочно выронив баллончик, поймал офицера за грудки левой рукой, рванул на себя, ударил снова, с хрястом, раз, два, три. Откинувшись назад, въехал противнику локтем, как мельничным жерновом, в челюсть, вложив в удар тяжелую мощь своего невысокого, с уродливыми мышцами тела.
Бережно поддерживая, Олег посадил офицера на снег, но тот сразу завалился, сжимая лицо ладонями, слабо дрыгая одной ногой. Подлетел Сашка, выхватил пистолет из кобуры, наручники, висящие на ремне офицера. И, застегивая легко поддавшиеся, щедро замазанные красным руки, услышал, как кто‑то в здании, подбегая к дверям, орет:
– Что там у вас творится на хер? Сейчас, блядь, застрелю!
– Гоша! Это я, Олег, ты че! – Олег поднял вверх свои руки.
– Олег, че за хуйня тут?
Олег прыгнул навстречу идущему. Влетая следом в здание, Саша увидел покатившийся по полу пистолет, Олега, сидящего на ком‑то верхом, – он сжимал подмятому человеку горло и просил:
– Гош, не надо, друг. Лежи тихо, Гош. Лежи.
Олег отпустил руки только когда Веня с Сашкой присели рядом – Гоша хрипел, лицо его было отвратительно красным, и глаза закатились. Олег привстал и перевернул придушенного парня на живот. Руки ему застегнули взятыми у него с пояса наручниками.
– Гош, давай, очухивайся, – Олег усадил парня спиной к стене, похлопал по щекам. На шее у него Саша приметил яркие, ярко‑розовые следы пальцев Олега.
«Не хотел бы я под эти руки попасться», – подумал мельком.
– У тебя же баллончик был, – сказал Олегу.
– Я привык своей головой все проблемы решать, – ответил он серьезно.
Пробежали по темному и узкому, метров десять длиной, коридорчику, выскочили через широкий выход к дежурке.
Мощная, железная дверь в дежурку была закрыта. Саша глянул через огромное и явно непробиваемое стекло, нет ли там кого. На столе стоял пульт, покрытый разноцветными кнопками, две телефонных трубки размещались на нем. В углу мерцал маленький телевизор, экран было не разглядеть… Два кресла, ящик для ключей, стул, еще одна железная дверь, ведущая в подсобное помещение… Людей Саша не приметил.
– Пойдем, там третий еще, – позвал Олег.
Он держал подобранный с пола пистолет в руке.
– Патрон дошли… – сказал, видя другой ствол у Сашки.
Минуя дежурку, они прошли по широкому, освещенному коридору. Саша снял ПМ с предохранителя и передернул затвор.
Олег тихо открыл одну из дверей, Саша из‑за его плеча увидел двухъярусные ряды коек. Тихо подошли к той, где лежал на спине, в камуфляже и даже в берете, надвинутом на глаза, человек. Олег приставил спящему пистолет ко лбу.
– Вытащи у него ствол, – велел Саше.
Пока Саша возился с кобурой, Олег вглядывался в спящего, приговаривая тихо:
– Кто у нас дневалит, не пойму. Молодой кто‑то, вот спит, блядь, хоть еби.
Саша вытащил пистолет, засунул себе в карман.
– Давай, наручники теперь вытащи… И ключи не забудь.
Обезоруженный проснулся, только когда Сашка пристегнул его руку к спинке кровати. Рванулся, попытался встать, свободной рукой полез в кобуру – и все это молча.
– Что за розыгрыши, мужики? – спросил, ничего в кобуре не найдя, вглядываясь в темноту. Разглядев незнакомых ему, в гражданской одежде, парней, заорал вдруг истошно:
– Тревога!
Олег ударил его рукояткой пистолета по голове.
– А вот не спи в другой раз, – сказал, выходя из комнаты отдыха, и вдруг, вспомнив что‑то, резко вернулся. – У тебя ж мобила, наверняка… Сейчас начнешь названивать…
Сотовый нашел в грудном кармане.
– Веня, ты затащил этих? – спросил Олег, выйдя в коридор и щурясь от яркого света.
– Е! – ответил Веня. – Забыл.
Когда выскочили на улицу, лейтенант, нелепо вихляя ногами, взметая снег, уже почти добежал до ворот.
По дороге он, видимо, пнул автомобиль, и тот заверещал сигнализацией. Сорвались за лейтенантом, он тем временем полез под ворота, упав, на спину и толкаясь ногами.
Еле вытащили – и бешено брыкающегося втроем доволокли до здания.
– Пиздец вам, суки, поняли? – повторял лейтенант, шепелявя и отхаркиваясь.
Второй, Гоша, так и сидел у стены, но раздышался немного. Смотрел безумными глазами по сторонам.
– Ты че творишь, черт?! – крикнул Олегу, вернувшемуся с улицы, и даже ногой его попытался пнуть. Олег, не реагируя, нагнулся, замотал ему рот припасенной клейкой лентой.
Офицеру тоже перевязали его кровавое и по всей видимости поломанное лицо. Он дышал через нос, обильно выдувая красные сопли.
– Не задохнется? – спросил Саша.
Олег махнул рукой – задохнется, и хер с ним.
– Давай их в спальню обоих, – сказал. – Там дневальному вторую руку надо пристегнуть. Я за это время наручники уже открыл бы. Любой булавкой. Но дневальный сидел на кровати, наклонив голову и гладя лоб ладонью свободной руки. Башку ему Олег пробил‑таки.
– Вень, посторожи их, – велел Олег, сунув ему пистолет.
Дверь в дежурку открылась просто – нужно было кнопку нажать, замаскированную, в уголке. Олег знал, где эта кнопка.
Телевизор показывал порнографию.
– Уроды, – криво ощерился Олег. – Дневального спать уложили и порнуху смотрят. Так всю страну можно проебать. Вызывай наших пацанов. Скажи, пусть в переднюю дверь не ломятся – обходят сзади.
Пока Саша звонил прямо с телефона на пульте, под стеклом на столе Олег нашел клочок бумаги, где было написано название города и трехзначная цифра.
– Сейчас позвоним во вневедомственную охрану и вскроем оружейку, – сказал Олег.
Сашка встретил у двери «союзников» – озираясь, они прошли в здание. Стояли в коридоре, кто‑то – в удивлении, кто‑то – в жестком напряжении – но никто не дергался пугливо, не суетился.
Олег набрал номер на телефоне и сообщил:
– Мадрид, 972, вскрываю на двадцать минут.
– Хорошо, – ответил ему приветливый женский голос.
Взяв в ящичке длинный ключ, Олег набрал на кодовом замке двери в подсобное помещение, оказавшееся оружейкой, код. Вставил ключ, сделал три оборота. Дверь щелкнула. Олег потянул ее на себя, тяжелую и упрямую. Вошли в оружейку – она вся была уставлена стальными ящиками. Олег быстро орудовал связкой ключей, отцепленной от пояса лейтенанта, вскрывая ящики. Все они были полны оружием.
– Твою мать! – сказал Саша, видя кипящее разнокалиберным, очаровательным железом нутро ящиков.
– Выносите все, – распоряжался негромко Олег. – Здесь сто «калашей», сто «Макаровых», шесть «граников», три ПКМ, три «эсвэдэшки», пятьдесят гранат… а вот и «кедры» еще – это типа «узи», только русское… Еще че‑то вроде было.
Олег извлек один «калаш», погладил его ласково. Зашел один из «союзников», по кличке Бурый, посмотрел ошарашенно.
– Это чего тут такое? – спросил.
– Магазин новогодних подарков, – ответил Олег. – Ну, давайте, мужики, чего стоять, у нас девятнадцать минут. В коридоре пока складывайте, – и вложил автомат в руки вопрошавшему.
Через 17 минут коридор был завален оружием, цинками с патронами. Веня восхищенно смотрел на все это, высунув рожу из дверей спальной комнаты.
– Вень, держи ключи от раздевалок, – Олег бросил ему связку из трех ключей. – Там форма, на ремнях висят наручники. Пристегни моим браткам и ноги тоже, а то ускачут.
Олег закрыл пустую оружейку и снова созвонился с охраной, бодро отрапортовав о том, что все в порядке, «Мадрид, 972, ставлю на охрану». Сашкины «союзники» остановились на минуту в коридоре, тоже глядя на оружие. Кто‑то закурил, чтоб мозги на место встали.
– Парни! – сказал Саша, глядя в честные лица своих друзей. – Парни. Сегодня в России будет революция. Сегодня утром наши братья по всей стране, в каждом городе устроят праведный беспредел. И мы сделаем это здесь. Все, за дело.
– И Москва в деле? – спросил Дальнобойщик.
– И Москва, – сказал Саша.
– Выбирай форму по росту, – весело заорал Олег, выбрасывая из раздевалок комплекты зимнего, шуршащего, терпко пахнущего камуфляжа, разгрузки, бронежилеты.
– Броники – по желанию, – орал Олег, сбросив с себя все до трусов и ловко одеваясь, – мне лично он не нужен. Я не собираюсь жить вечно. Давайте, давайте, мужики, время жмет. Веня, пристегнул братков моих? Ну, молодца…
Олег оделся самый первый – разом превратился в камуфлированного зверя, щерился довольно, приговаривая свое привычное: «Зол злодей, а я трех злодеев злей… Блядь, как же давно я этого ждал!» Передернул затвор автомата, набросил «калаш» на плечо, вставил в кобуру «Макарова», в разгрузку ловко приладил «кедр», гранат насовал, попрыгал на месте. Все, готов.
Некоторые не служившие пацаны с непривычки не могли справиться с формой, разглядывали разгрузки, поднимая их перед собой, удивленные, как дикари.
На полу валялась гражданская одежда «союзников», жалкие отчего‑то рубашки, нелепые штаны, сбитые ботинки, курточки с дырявыми подкладками.
– Что, черти? Сбросили свои поганые шкурки! А разгрузок ни разу не видели! – вдохновенно суетился Олег. – Эх, сычи, вам только лифчики расстегивать… Давай помогу!
– Олег! – позвал быстро разобравшийся с формой Саша. – Там по рации какую‑то «базу» вызывают.
– А это наш ночной патруль, – сказал Олег. – И хули им надо так рано?
У спецназа работал один ночной патруль, четыре человека на «козелке» – Олег собирался вызвать их и разоружить, но позже… Так они договаривались с Сашкой, так хотели сделать…
Олег прошел в дежурку, взял рацию, дождался, пожевывая тонкие свои губы, пока еще раз запросили «базу».
– База на приеме, – ответил глухо.
– Вы чего молчите?
Олег покрутил рацию перед лицом, раздумывая, и спросил спокойно:
– Чего хотим?
– Дверь открывай, у нас печка сломалась. Замерзли. Кто это говорит вообще? Гош?
Олег бросил рацию на стол, вылетел в коридор, окинул все быстрым взглядом – развал оружия и формы на полу, четверо «союзников» еще полуголых, белотелых и худых, в штанах с расстегнутыми ремнями, в расхлябанных берцах… развернулся и щелкнул своей тяжелой лапой по выключателю. Во всем коридоре погас свет.
– Трое с этой стороны выхода, трое с другой, – скомандовал внятно. – Как они заходят, кладем всех на пол. Орите громче. И не стрелять. Саш, Вень, прикладами можете поработать, пожестче.
Пошел открывать – к двери, по темному узкому коридорчику. Пройдя этот коридорчик, патруль должен был попасть под приклады «союзников». Сашка стоял слева от выхода, видел силуэт Вени, стоящего напротив. Выглянул вслед Олегу, и хоть почти ничего не было видно, догадался, что тот смотрит в глазок.
– Какого вы там спите, свиноматки! – шумел кто‑то из‑за дверей.
Олег отодвинул щеколду, развернулся и медленно пошел. Дверь с улицы за его спиной распахнулась, и в коридор упал несильный свет от уличного фонаря.
– У вас там машина верещит, а вы спите, да? – весело спросил кто‑то, входя.
Саша почувствовал, как пахнуло ветром и снегом. Он снял автомат с плеча и держал его в руках так, чтоб было удобнее ударить прикладом.
Судя по голосам и шагам, вошли сразу несколько человек.
– Дневальный, скажи летехе, чтоб сигналку у своей машины вырубил. Кошка, наверное, прыгнула на крышу…
Олег шел и не оборачивался.
– А что мы оделись, как на полюс? – спросили у него. – В дежурке сквозняк, что ли? И света нет в коридоре! Але, свет‑то включи! Дневальный!
– Русик, паси, тут кровь на полу… – сказал кто‑то из вошедших.
– Блин, правда, кровь. Дневальный, твою‑то мать, свет включи! У тебя что, месячные? Язык проглотил? – И между собой: – Я говорил, что он мутный какой‑то…
Дверь на улицу была на пружине и закрылась за последним из вошедших, снова стало темно, и тошный звук сигналки со двора ослаб.
Олег стоял между Веней и Сашей, глядя перед собой и не оборачиваясь. Топот идущих по коридору приближался. Слыша это, Олег сделал еще несколько малых шагов вперед.
Саша сначала увидел руку, тянущуюся к плечу Олега, и следом мощного мужика, стремящегося развернуть к себе бестолкового дневального:
– Ну, ты, тормоз! – успел сказать вошедший. Саша ударил прикладом в затылок спецназовцу – падая, он почти сшиб Олега. Одновременно Веня, держа автомат двумя руками за ствол, как бейсбольную биту, зарядил второму – и тот, сказав всем лицом «харк!», грохнулся на спину.
Видя это, Саша уже понимал, что поторопился, поторопился – надо было дождаться, пока войдут все – а теперь остались еще двое, в маленьком коридорчике, где неудобно драться, а если они еще начнут стрелять… Саша рванулся в коридор, наступив на грудь человека, сбитого Веней, крича: «Лежать всем!» – хотел с лету сбить с ног третьего, а где‑то еще должен был идти и четвертый, но не сбил, и повис на нем, словно обнимая, чувствуя, как его бьют сильным коленом, кулаками по спине, давят корпусом, пытаются высвободиться.
«Какой здоровый, гнида!» – ясно мелькало в голове, когда Саша, не зная, что делать, чем драться, вцепился зубами в соленую, с легкой щетиной щеку, отчего‑то чувствуя резкую тяжесть сзади, на собственных плечах, и уже падая вниз, на человека, лицевые мышцы которого он рвал зубами. Сашу сшибли свои же, «союзники», вылетевшие за ним вслед.
Внезапно стало светло, кто‑то включил свет. Саша отстранился, видя перед собой безумные глаза и щеку – из которой, быстро набухая черными каплями, текла кровь.
Веня вцепился в руку спецназовца, подмятого Сашей… во вторую руку тоже кто‑то вцепился, да, это Паяла… и на ногах у лежачего и покусанного сидели.
Саша встал, оглянулся.
Метрах в семи от него на полу Олег будто хотел угнездиться на спине спецназовца, молотя его кулаками по затылку, по вискам, но тот не сдавался, силился подняться, вставая на четвереньки. Двое «союзников», один из них – голый по пояс, суетились рядом, не умея помочь Олегу. Веня и еще трое крутили того, кому Саша прокусил щеку.
Саша взял чей‑то валяющийся на полу автомат и выскочил на улицу: четвертый мог убежать, наверняка уже убежал. Или…
На улице громко играла музыка. Саша даже остановился на мгновенье, не поняв, что это, откуда.
Неподалеку от входа стоял подъехавший только что «козелок» ночного патруля, в нем громыхала, треща на басах, магнитола.
Левая дверь «козелка» была открыта.
Саша обошел машину и увидел водителя, ковыряющегося в салоне.
Встал напротив, передернув затвор.
Водитель развернулся, улыбаясь, вытирая грязные ладони ветошью. Посмотрел на Сашу, снова сунулся в салон и выключил музыку.
– Заколебала сигналка, верещит… Мы ее музыкой глушим. Где летеха‑то? Спит, гусь? – сказал, оборачиваясь. – А у нас печка не работает. Гребаная колымага…
Секунду они смотрели друг на друга. В здании раздавались крики и хриплые матюки. – Чего там? – спросил водитель, сгоняя улыбку с лица и вглядываясь в Сашу. – Ты из молодых, что ли, эй?
– Руки вверх! – сказал Саша, черт знает, откуда выпала у него эта глупая фраза, но ничего другого он придумать не смог.
– Да пошел ты, – ответил водитель и кинул свое ловкое тело в салон – там у него что‑то лежало, на заднем сиденье, автомат… он успел схватить его, но развернуться не успел. Саша ударил его в спину прикладом, несколько раз, и потом еще в затылок, пока водила не скатился к его ногам.
– Что же вы никто не слушаетесь с первого раза, мужики… – Саша сплюнул злую слюну на снег.
В дальнем углу двора, за автостоянкой, стояла просторная клетка. Туда и перетащили мужиков с замотанными клейкой лентой ртами и в наручниках.
– Чего это за вольер, Олег? – спрашивал Веня, упираясь, – спецназовцы были непомерно тяжелы.
– У нас собака раньше была, сдохла…
– Не замерзнут? – ухмылялся Веня на бросаемых на снег мужиков.
– Скоро будет тепло…
– Весной? – не понял Веня, загоготав.
Таская вместе со всеми камуфлированных, вращающих бешеными глазами пленников, Сашка на секунду остановился посреди двора, вдруг увидел себя со стороны: молочный свет фонарей, падает слабый снег на горячий лоб, машина визжит сигнализацией…
…довольное лицо Вени и злое Олега…
…и куча мужиков в форме за решеткой, на снегу, с нелепой, пустой миской, оставшейся от пса…
…и кровавая борода, натекшая у офицера на белый пластырь…
…спецназовцы шевелились нелепо, словно каждый из них был в коконе…
Сашка махнул головой, сбрасывая снег с черного своего чуба, улыбнулся кому‑то из «союзников», услышал, как Олег, закрывший вольер за последними спецназовцами, перетащенными из спальной комнаты, ругается:
– Ну, команда! Четверых не могли повязать… Двенадцать человек! А кто свет включил, кстати, в коридоре?
– Я включил, – ответил с вызовом один из «союзников», Бурый. – Потому что ни хрена видно не было – когда вы начали драться.
– Все нормально, парни, – сказал Саша. – Все отлично себя вели. Олег, ты понял? Отлично! – И на два тона выше и бодрей: – Загружаем арсенал, парни! Два «козелка» и автобус – наши… Олег, раздай ключи от машин. Раскрыли железную дверь, запустив в здание веселый сквозняк. Перетаскали в автобус с хищником на борту стволы, патроны, трубы гранатометов, заряды, тяжеленный ящик с гранатами…
– Это атас! – повторял Веня. – Позабавься, Саня! Это – а?… Нет у них вертолета? Олег! У вас нет вертолета? Или танка? Я хочу на танке по городу.
Принесли еще броники, свалили в кучу, формы тоже натаскали, что добру оставаться… Олег вскрыл еще одну комнату, прихватили оттуда длинный ящик с сухпаем.
– Хорош, Олег, – урезонивал его Саша. – Ехать надо.
– Все, едем.
На улице тихо, слабо светало. Свет фонарный размыло немного, словно добавили в желтый мазок акварельной краски воды.
– Заводи машины, орда! – скомандовал Саша.
Олег побежал к воротам – открывать. Саша подогнал первый «козелок» к выезду. Следом автобус пристроился, Дальнобойщик за рулем, кому же… За автобусом еще «козелок», у Шамана права есть, он любит покуролесить на колесах…
Не глуша мотора, Саша вылез из машины, дал канистру с бензином Олегу:
– Вот, нашел.
Олег кивнул. Побежал к зданию с канистрой.
– Э‑эй! – Веня, сидящий на правом сиденье, перегнулся через Сашкины колени и махал рукой мужикам, собранным в собачью клетку. – Спокойной ночи! Не шалите!
Две минуты Олег был внутри здания, вышел, доливая бензин на порог. Достал из кармана спички, зажег, бросил… Махнуло тонким хвостом красное, горячее, торопящееся…
– Позабавься! – смеялся Веня, вывернувший довольную башку, чтоб видеть, как Олег поджигает здание. – Позабавься, Сань! Начальство утром приедет на работу, а тут в вольере целая кобла сидит, ночная смена. И – все сгорело. Один вольер с мужиками на пепелище. А? И этот, с кровавым рылом и прокусанным пластырем, рапортует: «Товарищ полковник, за время вашего отсутствия все на хер сгорело! Не уберегли! Мы его потеряли!»
Олег запрыгнул в салон, хлопнул дверью. Рядом с ним на задних сиденьях лежали трубы гранотомета, мощный пулемет Калашникова, цинки с патронами. Сашка вдарил кулаком по сигналу, дал по газам, – взметнув снег, вылетели на «козелке» за ворота. Следом выкатил, дрожа, автобус. Помчали по дороге, в пустом парке. Веня орал что‑то довольно.
– Я подвал поджег, – говорил Олег, протирая пахнущие бензином руки снежком, прихваченным в ладонь по пути к машине. – Сигнализация не сработает, пока в коридор огонь не перекинется, минут пятнадцать у нас есть… Тормозни около моей «Волги».
– Времени мало, – сказал Саша.
– Тормозни, Сань. Встал, вдарив по тормозам.
Олег выскочил, вскрыл «Волгу», вернулся обратно с флагом.
– Такие вещи надо делать красиво, – сказал Олег.
– Все, что делаешь один раз в жизни, надо делать красиво, – повторил он.
Собрал древко, нацепил красно‑черное полотнище, раскрыв окно, выставил флаг, закрепив его между дверью и сиденьем. Саша уже давил на газ. Полотнище, живое, тонкое и дрожащее, как глубоководная рыба, развевалось на ледяном ветру, подставляя шумно дышащие бока под хлесткий снег.
Саша ни о чем не думал, ничего не страшился, был стерилен и прозрачен, как шприц.
Промчались по городу, пугая встречные машины, визжа тормозами, встали, чуть не доехав до трехэтажного здания главного Управления внутренних дел города.
Выскочили из «козелка», стремительные, с автоматами – предохранители сняты, патроны досланы.
Автобус с хищником и второй «козелок» остались стоять на улице.
– Веня, ты все понял, – сказал Саша утвердительно.
– Веня все понял, – отвечал тот.
Дверь в фойе управления была открыта. Они вошли втроем.
Напротив парадного входа располагалась дежурная часть – но вдвое больше, чем в здании, что сейчас горело.
В фойе сидел за деревянным столом милиционер. Его автомат лежал на столе.
– Здорово, – бодро сказал ему Олег и подал руку. Милиционер пожал протянутую ладонь, вглядываясь в Олега, но тот уже сразу двинулся к дежурке. Подойдя к толстому стеклу, отделяющему дежурку от фойе, Олег взял телефонную трубку для связи с дежурным – мордастым, усатым, сонным мужиком, с майорскими погонами. За стеклом он смотрелся, как сом в аквариуме.
Сашка тоже поздоровался за руку с милиционером, и прошел вслед за Олегом, а Веня остался стоять.
– Чего у вас за патруль такой? – услышал Саша за спиной недовольный голос милиционера. – Старшего я вроде видел, вас – первый раз. Спецы теперь стажируются по ночам, или что?
Веня молчал.
«Веня, поддерживай разговор!» – мысленно попросил Саша.
– Или что, – ответил Веня весело.
– Слышь, Николаич, – уже тараторил Олег по телефону. – У нас там проблема небольшая. Задержали за драку одного. У него при себе наркота. Он кричит, что брат прокурора, родной брат. По паспорту – вроде совпадает, и фамилия, и отчество. И это не все еще, Николаич…
Выслушал ответ.
– Старший в машине у нас, Николаич. Слушай, давай я зайду, – попросил спокойно Олег. – Что я тут… в трубку дую… Нетелефонный разговор, открывай, давай, – Олег ощерился, изображая улыбку, понял Саша по его голосу.
Дежурный нажал под своим широким столом кнопку, щелкнул замок железной двери, ведущей за стекло аквариума, и, входя туда, Саша еще успел услышать, как милиционер за деревянным столом спрашивает у Вени:
– Служивый, а чего ты автомат за дуло держишь, тебя так учили?
Не оборачиваясь, Саша понял, что Веня, мощно размахнувшись, ударил этим автоматом милиционера по голове, и, наверное, несколько раз… Стол, стул, падающий человек – все это загромыхало вслед.
Вбегая в дежурку, Саша уже видел вскочившего со стула мордастого майора, пытающегося открыть кобуру… из маленькой подсобки выскочил с растаращенными глазами еще один офицер…
Загромыхала очередь – Олег стрелял из автомата в потолок, крича: «На пол всем, суки драные! На пол, сказал!»
Сашка двумя прыжками влетел в другое помещение – расположение комнат в дежурке Олег ему рисовал раньше, он запомнил. Увидел там дежурную, принимающую звонки – ее белая рука лежала на телефонной трубке, словно она хотела только что куда‑то позвонить. Рядом с ней, боком к Саше, сидел милиционер, с толстой лычкой старшего сержанта, почему‑то в бушлате… Третий, высокий и худой прапорщик, стоял возле стола и, увидев Сашу, одел на голову фуражку – будто готовился доложить.
– Никто не дергается, иначе убью, – скаал Саша внятно. – Вы, за столом, руки на стол. Быстро, сказал! – милиционер в фуфайке нехотя вытащил из‑под стола тяжелые, рыхлые, словно разваренные лапы, дежурная судорожно показала вторую руку, даже повертев ей – пустая, пустая.
– Теперь товарищ прапорщик нацепит сержанту наручники. – Сашка вытащил из кармана «браслеты» и бросил на стол. – Сержант, вставай, руки назад. Мне пострелять немного или вы начнете двигаться быстрее?
Прапорщик взял наручники и, кривясь, словно они были горячие, защелкнул их на лапах поднявшегося милиционера в бушлате.
– Давай я им помогу, – предложил шумно вошедший Веня.
Они обезоружили всех, залепили рты им, и женщине тоже, надели «браслеты», усадили на пол.
В «дежурку» ввалились гурьбою, возбужденные, подрагивающие щеками, как псы молодые, «союзники». Ребята и должны были входить в здание только после того, как услышат стрельбу, – раньше у дежурного возникли бы подозрения: что за шобла тут ворвалась, откуда такой патруль взялся, и он не открыл бы Олегу дверь.
«Союзники» водили стволами, еще ожидая опасности, оглядывая штукатурку на полу, обвалившуюся от очереди, данной Олегом, перетаптываясь, не разговаривая.
Олег вглядывался в четыре маленьких экрана наружного наблюдения: двор и площадка перед входом.
– Патрульная машина «пэпсов» подъехала… – сказал спокойно. – Бегите, встречайте… Три человека идут.
Посыпались наперерыв.
– Запускаем и разоружаем, – успел сказать Саша пацанам. – По возможности никого не убивать.
«Союзники» еще спешили к дверям, а навстречу им уже входили трое милиционеров, спокойные, усталые на вид. Автомат был только у одного, висел на плече. Сашка прошел мимо них, не здороваясь, выглядывая, есть ли задвижка на дверях – чтоб никто не полез за вошедшими следом, не помешал. Задвижка была.
– Просьба не сопротивляться! Идут учения! – громко и бодро, как в цирке, объявил вошедшим Веня.
Замешкавшихся милиционеров сшибли с ног – неловко, но быстро и зло. Кому‑то, упрямому, успевшему крепко ударить одного «союзника», разнесли голову прикладом – на плитке фойе щедрое кровавое пятно растекалось. Сашке не пришлось вмешиваться – он стоял и смотрел, как его бешеные ребята орудуют, отнимают оружие, щелкают браслетами… бьют ногами кому‑то – дурным голосом кричащему‑ в лицо, в грудь, в зубы…
Из‑за стекла дежурки за всем этим наблюдал с ледяным лицом Олег. Зазвонил телефон, он взял трубку, отвечая что‑то.
«С кем он там разговаривает?» – подумал Саша.
Трое «союзников» потащили патруль в дежурку, а во входную дверь снова уже колотили. Только сейчас Саша приметил: тот милиционер, что сидел в фойе и был вырублен Веней, лежал здесь же, под своим деревянным столом – из‑за стола выглядывали его ноги, и он скоблил каблуками по полу, пытаясь отползти.
Хотел сказать стоящему здесь же Вене: «На хер ты его оставил?!» – но не сказал, недодумал, что делать, – открыл дверь…
– Это что за почетный караул нас встречает? – спросил первый входящий, видя «союзников» в спецназовской форме и еще не различая их потный, взъерошенный вид, глаза прыгающие, как белки в горящем лесу.
Один за другим вошли сразу шесть человек, и когда входил последний, первый уже стоял, как врытый, приметив лежащего на полу, за столом, милиционера, без шапки, с разбитым лицом, в луже крови, с замотанным ртом…
…Когда все начиналось, дежурный открыл Олегу правую дверь в «дежурку» – но была, как выяснилось, еще и дверь слева, о ней забыли – и в эту дверь можно было выйти из той комнатки, куда затолкали всех плененных милиционеров…
Оттуда вышел – китель разорван, голое пузо видно, руки за спиной – сам дежурный. Лицо дежурного, видимо, перевязывал второпях Веня – и вместо белой полосы на рту – кривыми лентами была перемотана вкривь и вкось вся голова, словно дежурный обгорел. Оттого, что клейкую ленту Веня накручивал жестко, уродливо сместились мышцы лица. Дежурного будто хватил удар, один глаз был заметно выше второго. Кроме прочего, Веня умудрился оставить небольшое, в палец толщиной, отверстие в области рта – и оттуда раздавалось быстрое, похожее на тихий свист, дыхание. Казалось, что дежурный хочет что‑то сказать, но оставленного отверстия никак не хватало для возможности говорить…
Вошедшие милиционеры, все шестеро, зачарованно смотрели то на дежурного, то на лежащего на полу в кровавой луже.
– Здорово мы вас разыграли! – объявил, весь лучась, Веня, но это уже не спасало, кто‑то из милиционеров потянул автомат с плеча.
«Если начнется драка и тем более стрельба, с этой толпой мы не справимся, нас всего восемь», – не рассудком, а лобной костью, кожей, грудной клеткой, нервными окончаниями понял Саша.
– Внимание! Это захват! – крикнул он. – Нас в здании около двухсот человек! Не двигаться! Всем будет сохранена жизнь! Здание захвачено!
Словно в подтверждение его слов из дежурки выбежали еще трое «союзников», автоматы наперевес.
– К стене все! К стене! Руки на стену! – схватив за воротник ближнего к нему милиционера и почти бросая его на стенку, орал Саша, чувствуя, что в любое мгновение кто‑то может спустить курок – и тогда все.
– Это захват! Лицо к стене! – кричал Саша, откуда‑то зная, что смотрящий в стену человек уже не хочет сопротивляться.
– Стоять! Руки на стену! Все заминировано! Не двигаться! – орал хорошо поставленным спецназовским, хриплым голосом выбежавший из дежурки Олег.
Один из милиционеров все‑таки рванулся, но было поздно – остальные были уже не с ним… Его сбили с ног, наступили на затылок…
Дежурный так и стоял со своим перекошенным лицом, глядя на происходящее, ничего не в силах сделать…
Клейкой ленты уже не было, всех просто повалили на пол, долго ковырялись с пистолетами – они крепились на специальных ремешках, не сразу отцепишь… Оставили Паялу с автоматом охранять лежачих.
– Саша, сучий сын, там глазок на дверях! – ругался Олег, вскрывая оружейку. – Хули ты не посмотрел? Ты мог целый батальон сюда запустить!
– А ты куда смотрел? – отругивался Саша. – Я думал, что это водитель пришел. Кто они вообще?
– Это ночные автопатрули, «пэпсы» – патрульно‑постовая служба. – Олег запустил «союзников» в оружейку, покрикивал: – Быстро забираем, быстро!
Тащили оружие к автобусу – его подогнали прямо к дверям.
– Все не унесем – больно до хера, – сказал Саша. – Давай сворачиваться. Мы уже вылетели из графика.
– Давай, да, а то сейчас остальные патрули приедут – конец смены скоро. Заколебаемся тут с ними… – согласился Олег.
В автобус оружие уже не помещалось, стволы торчали, словно в салон затащили огромного, злого ежа, и он упирался в стекла иглами.
Выгнали всю милицию на улицу, они стояли нелепой толпой перед зданием, в наручниках, кто‑то с замотанным клейкой лентой ртом, кто‑то – нет. Женщина была в туфельках – молодой пацан из числа «союзников» накинул ей бушлат на плечи. У нескольких текла по лицу кровь. Смотрели на неведомое племя в камуфляже – кто с презреньем, кто с испугом, кто с жадной ненавистью.
– Отпускаем вас с миром! Идите в люди! – пасторским голосом объявил милиционерам довольный донельзя Веня. – Идите, говорю я вам! – и потряс автоматом.
Милиционеры, спотыкаясь, хлюстая снегом, с вывернутыми, закольцованными руками, побрели от здания – его уже поливали бензином.
– Бесы! – обернувшись, крикнул кто‑то. Никто не обратил внимания.
– Жалко, не посмотрим, как горит, – посетовал Веня, глядя на здание.
– Не жалко, – ответил Саша, заводя машину. Город белел, вяло проявлялся в кислом, больном утреннем свете.
В жидком тумане выбредали навстречу дома, как некрасивые мороки, одетые в больничные пижамы.
Саша чувствовал свое лицо, словно отмороженное, – онемели щеки, и нервные окончания ушли от затылка: если поджечь волосы – не заметит. Переключал скорости, вдавливал педаль.
Не разглядев, влетел на «лежачего полицейского» – машину подбросило, загрохотало оружие, цинки с патронами.
– Тормози, тут еще один, – предупредил Олег.
Саша сбросил скорость. Навстречу так же медленно ехал милицейский «козелок», переваливаясь через вздутие на асфальте.
– Чего это вы гуськом? – раздался веселый голос из рации: кто‑то из патруля подивился, увидев сразу три машины спецназа в такую рань.
– Боимся по одному, – ответил бодро Олег, и тут же попросил: – Тормозни на секунду, слышь? «Пэпсы», стой!
Милицейский «козелок» остановился.
– Что это вы флаг уебищный выставили? – спросил водитель «пэпсов», выпрыгнув из салона, кивая на полотнище «союзников».
– Сейчас ты сам будешь уебищный, – ответил Олег. Лицо водителя, поймавшее удар прикладом, издало хряст, словно арбуз, расколотый надвое.
Сашка с Веней, наставив стволы, выгнали из машины остальных.
Выбежали из автобуса «союзники», положил всех на тротуар, кто‑то предложил перевернуть милицейскую машину: схватились вдесятером – на бок с грохотом завалили.
Оглянулись на истошный вой сирен.
– Это пожарные, – успокоил Олег. Подъехавшая в упор большая пожарная машина сигналила протяжно и бешено, требуя разойтись с дороги. Вторая подкатила тяжело, вереща и мигая сиреной на крыше.
Саша неспешно подошел к первой машине, не обращая внимания на пожарного, выскочившего из кабины, кричащего: «Что вы тут устроили? Ваша база горит! УВД горит! Вы чего тут…»
Саша всадил очередь в здоровенное колесо… прошел дальше и, сжав скулы, расстрелял задние колеса машины.
Пожарный шел за Сашей, словно осматривая вместе с ним машину, – и при этом глядя в ужасе то на него, то на колеса.
– Выключи свою сирену на хер, – попросил Саша. Пошел ко второй машине. Из нее уже выбегали пожарные…
Со спущенными колесами машины оседали, словно раненые.
Откуда‑то выкатила иномарка, несколько секунд водитель всматривался в происходящее, потом резко сдал назад, с визгом развернулся и умчал.
Загрузились, даже поленившись что‑то делать с патрулем, – только оружие отняли.
«Город принадлежит нам, – тихо морщась, подумал Саша, давя на газ. – Это наш город…»
Но внутри было ощущение, будто к празднику подарили большой короб, – а внутри короба ломаный картон, старый ботинок, объедки, остановившиеся часы, рамка из‑под чего‑то, ржавый гвоздь.
– У нас есть часа два теперь, – сказал Олег, – пока они тут все соберутся… созвонятся… с перепугу…
– Как все легко, оказывается! – дивился Веня, раскинувшись на сиденье.
– А ты думал, это все всерьез? – спросил Олег.
– Что всерьез? – обернулся Веня.
– Это… их… государство, – с необыкновенным презрением произнес Олег.
– Ну, раз два часа… – сказал Саша, с жутким визгом тормозя, выруливая в сторону ночного супермаркета, в который ходил как‑то.
– Эй‑эй‑эй! – заорал без особого испуга Веня. – Полегче!
Машина, зарычав, въехала на ступени и ударила тупым носом в стеклянные двери, рассыпавшиеся звонко. Саша заглушил машину, поставил на скорость и ручник еще поднял.
Спрыгивать, правда, было неудобно – машина стоит мордой вверх, а под ногами, на ступенях много стекла крупного и скользкого. Саша подержался мгновение за дверь, ловя равновесие.
Вошли в магазин, оттолкнув охранника в черном пиджаке. Он достал было телефон из кармана, но Олег забрал трубку и бросил далеко.
– Что здесь творится? – взвизгнула продавщица. – Вы что себе позволяете? Думаете, в форме, и все можно?
Прошли мимо, рассыпались по магазину. Продавщицы убежали в подсобку. «Союзники» набирали бутылки и красивые банки.
Саша постоял возле одной витрины, возле второй. Никак не мог понять, что ему нужно. Что это такое вообще, зачем это все.
Ничего не выбрал, растерянно смотрел. Ударил, размахнувшись автоматом, в гущу стекла, рассыпал пирамиду банок, и пошел.
Взял яблоко по пути к кассе, откусил. Вкуса у яблока не было.
– По машинам, орда! – заорал. Ждал всех у входа.
Рядом, на стуле, сидел махнувший на все рукой охранник, смотрел на выходящих камуфлированных чертей с набитыми карманами, курил, кривясь презрительно.
– В помещении не курят, – сказал Веня, вынимая у него сигарету изо рта.
– К администрации, братья! – велел на улице Сашка. – Губернатор еще жив…
– Губернатор еще спит, – загоготал Веня.
Пока съезжал с крыльца, автобус с другим «козелком» уже умчали. Погнали следом.
Минуты через три их нагнала милицейская машина, в мегафон орали:
– Патрульная машина спецназа! Требуем остановиться! Патрульная машина спецназа!
– А что они с нами по рации не поговорят? – поинтересовался Веня у Олега. – Чего так кричать? Людей разбудим…
– Это вневедомственная охрана. У них другая волна, – сказал Олег. – Наверное, кассирша сигнализацию включила, съедутся теперь…
Олег пощелкал рацией, выискивая нужную волну, и спросил, выжав тангенту:
– Это патруль спецназа, кто тут нас спрашивает, отзовись?
Спустя несколько секунд срывающийся голос прокричал из динамика:
– Тормози быстро, урод, я буду стрелять!
– Нет, это ты тормози, а я сейчас брошу гранату на дорогу, – сказал Олег. – Смотри налево! Левое окно! – и выставил руку с зажатой в ней гранатой. В зубах у Олега, увидел Сашка в зеркало заднего вида, находилось кольцо.
Олег выплюнул кольцо и объявил громко в рацию:
– Бросаю!!
Преследующая их машина затормозила – водитель выкрутил руль, вылетел на пустую встречную, не справился с управлением, въехал в столб, но не сильно: Сашка успел заметить, как из правой двери «козелка» выпрыгнул и залег на асфальт милиционер.
Жахнула граната.
– Убило кого? – спросил Саша, не видя ничего в левое зеркальце, дорога шла вбок.
– Ну, на хер, убило… – ответил Олег. – От страха если кто умер… Это шумовая…
У здания администрации стояла единственная машина.
Асфальт был начищен и урны пусты.
Позвонили в высокую стеклянную дверь. Выбежал моложавый, щекастый милиционер, улыбаясь, открывал торопливо.
– Ни черта не понятно! – затараторил еще из‑за стекла. – По рации кричат что‑то. Горит что‑то, стреляют, да?
– Что там происходит? – спросил, открыв. Вглядывался в парней, улыбаясь.
– Сходи, посмотри – Сашка грубо, за воротник, рывком вытянул милиционера на улицу. Прошел мимо, в здание.
У милиционера отобрали пистолет, дали обидный подзатыльник, оставили стоять на улице.
Второй, постарше, сидел в специальной будке слева от входа, смотрел внимательно на рацию, будто ожидая от нее чего‑то.
– Доброе утро, – сказал Саша. – Собирайтесь домой. Введен специальный режим охраны, в городе террористы.
Милиционер смотрел недоверчиво.
– Где террористы? – недовольно спросил, привставая.
В здание входили веселые «союзники», увешанные оружием, как пираты.
– Здесь, – ответил Саша.
Разбредались по зданию, одни двери открывали, другие, не подобрав ключи, начали ломать. Олег командовал, где установить пулеметы.
– Остальные располагаются по двое в кабинете. Между постами – интервал в десять кабинетов, отсчитывайте…
Саша сразу пошел искать кабинет губернатора. Топал неспешно по гулкому коридору. Навстречу показалась уборщица, с ведром и шваброй.
– Теть, а где губернатор сидит?
– Так его нету еще, солдатик. Никого, наверно, нету еще. Через полчаса все начнут подходить… Вон там, видишь, посередь коридора – там его хоромы.
– Я подожду.
Саша потянул за ручку – и дверь оказалась открыта.
«Здесь, видимо, сидит секретарь», – догадался Саша, оглядываясь в светлом помещении со шкафами, принтером, факсом, компьютером на столе… Цветы в вазе…
Одна дверь из секретарской вела налево, вторая – направо. Правая – высокая, обитая богато, с табличкой, на которой выбито имя губернатора.
Левая – попрощ, и приоткрытая. Саша толкнул ее ногой и вошел. За столом сидел Безлетов, глядя в раскрытый ноутбук.
– Что там за грохот? – спросил он, переводя взгляд на Сашу и не узнавая его. – Опять ремонт?
Саша мгновенье раздумывал, что надо сделать.
– Безлетов, – сказал, наконец. – Уходите отсюда. Прошел к окну, глянул на улицу. Там стояли двое растерянных, озирающихся милиционеров, не знающих, что делать, – не замечая их, «союзники» таскали из автобуса оружие.
– Саша… – узнал Безлетов, вставая.
Он щурился, оглядывая Тишина, на щеке Безлетова вздрагивала какая‑то мышца, словно ее прищемили.
– Вы что здесь делаете, Саша? Уходите к черту, что за водевиль! Вы меня скомпрометируете, в конце концов…
В помещение, где сидел секретарь, уже вносили оружие.
– Саш, ты здесь? – окликнул Олег, заглянул в комнату, увидел Безлетова.
– А это кто? Губернатор? – спросил, ощерившись. Из‑за плеча Олега выглядывала всегда готовая засмеяться рожа Вени.
Саша отрицательно покачал головой, выходя от Безлетова.
– Вот здесь губернатор, – он указал на высокую, красивую дверь. – Безлетов, а где ключи от его кабинета? – крикнул, не оборачиваясь.
В кабинете губернатора стоял длинный стол, несколько кресел, в углу – телевизор. На стене висел огромный портрет президента страны. Президент шел, сжимая тонкий кулак. Фон картины был черный – словно президент появился из темноты и спешил теперь куда‑то.
Олег грохнул на стол ПКМ, снял с плеча две трубы гранотомета. Прошел мимо окон, раздвигая красивые занавески.
– Долго не продержимся, конечно, но немножко постреляем, если что… Веня бродил по кабинету, словно отыскивая, что сломать.
– А тут еще одна комнатка, – нашел он неприметный, занавесью прикрытый вход. – Холодильник стоит, ты смотри… – раздался его голос.
В дверях кабинета стоял Безлетов, молча наблюдая происходящее.
Саша уселся в кресло губернатора, оно качалось и крутилось. Взял со стола дистанционку, включил телевизор. На экране замигало что‑то, появились улыбающиеся женщины.
– Вы сумасшедшие! – выкрикнул Безлетов.
– Кто это, я так и не понял? – спросил Веня, выходя из комнатки с куском сыра и бутылкой коньяка.
Саша не ответил.
– Укреплятьс будем как‑то? – спросил у Олега.
– Не‑а… – Олег отломил у Вени кусок сыра, взял коньяк и разглядывал бутылку. – От ментов мы и так отстреляемся… А если войска подгонят, тут нечего ловить.
Саша кивнул. Вспомнил что‑то, встал, охлопывая себя по карманам.
– Потерял чего? – спросил Олег.
– А?… Да, гильзу.
«В кармане оставил, в куртке своей… Сейчас сгорела, наверное, уже…» – догадался Саша.
– Тебе гильза нужна? – спросил Олег и выстрелил в портрет президента. Попал в лоб.
– А то я все повод ищу всадить ему, – сказал он, подбирая гильзу и передавая Саше.
Безлетов все‑таки решился войти, деревянным шагом приблизился к Саше, дернул его за рукав:
– Саша, кого ты сюда привел? Я требую: убирайся отсюда немедленно, вместе со своим отребьем…
Олег прихватил своими красными толстыми пальцами – белые и тонкие Безлетова, щелкнул кольцом наручников по его запястью, наручники вскрылись, махнув зазубренной дужкой, и сразу же захлопнулись на руке.
– Иди сюда, – рванув на себя, Олег легко довел Безлетова до стены между окнами и пристегнул второе кольцо к батарее. – Зол злодей… а я троих злей… Понял? – дыхнул в лицо Безлетову так, что тот отшатнулся рефлекторно.
– Саша, тебе не стыдно? – спросил Безлетов. – Может, вы меня еще расстреляете?
– Алексей Константинович, судя по вашему тону, вы нисколько не верите в такую возможность. Не надо ломаться тут…
– Ладно, вы общайтесь, я пойду посты посмотрю, – сказал, скорчив тоскливую гримасу, Олег. Веня, ухмыляясь, вышел за ним.
– Саша, послушай меня: в чем смысл? Я тебя спрашивал уже и спрашиваю в последний раз: в чем смысл? Ты думаешь головой своей сейчас или нет? В чем, Саша, смысл? Зачем вы сюда пришли?
– Смысл в том, чтобы знать, за что умереть. А ты даже не знаешь, зачем живешь.
– Саша, ужас в том, что твоя душа умрет раньше, чем ты сам!
– Такие, как ты, спасаются, поедая Россию, а такие, как я – поедая собственную душу. Россию питают души ее сыновей – ими она живет. Не праведниками живет, а проклятыми. Я ее сын, пусть и проклятый. А ты – приблуда поганая.
Саша подошел к окну, увидел, как несколько милицейских машин появилось на дороге. Вскинув автомат, саданул длинную очередь прямо в окно – полетло стекло, кривые, острые щепки…
Машины затормозили, развернулись резко и умчались.
– Ага, мать моя! – засмеялся Саша. – Страшно?
Орудуя где руками, где прикладом, выломал ставни. Вздувая занавески, как паруса, в кабинет ворвался ветер.
– Саша, врубай ящик, сейчас новости будут! – Олег вернулся с флагом в руках, с ним Веня и несколько возбужденных, похоже, выпивших водки «союзников».
«Если будут новости, значит, мы точно проиграли», – подумал Саша. Шла заставка с трехцветными лошадьми, скачущими в разные стороны. Сжимая скулы, все смотрели в экран.
Показали Матвея, его вели быстро, почти бегом, унизительно согнутого, держа под локти, но возле камеры он изловчился на мгновенье выпрямиться: в кровавом месиве лица светился радостный, яркий глаз…
«… Сегодня ночью предотвращена попытка захвата нескольких правительственных учреждений в Москве…» – отчитывался ведущий. Костенко, вцепившись в клетку, улыбался яростно и безумно: «архивные съемки суда» – шла надпись внизу экрана.
«Нам удалось связаться с лидером экстремистской партии по мобильному телефону… – сообщил диктор. – Включаем запись…»
Зазвучал чужой, шепелявый, неприятный голос, нисколько не похожий на вкусный, жестокий, самоуверенный лай Костенко.
«…Меня били деревянной палкой по лицу. Призывали немедленно распустить партию…» – звучало за кадром с трудом выговариваемое.
«Что вы им сказали?»
«Я сказал им: идите на хуй. Теперь у меня нет лица».
Исчезло изображение Костенко в клетке, появился ведущий.
«По нашим сведениям, в настоящий момент представители данной экстремистской партии сумели захватить около тридцати зданий региональных администраций в разных регионах страны. Есть жертвы среди работников милиции…»
– Братья! Половина страны – наша, – сказал Тишин, выключая телевизор. – Народ за нас. Будем достойны своего народа. По местам.
Они обнялись все.
– Веня, родной мой…
– А ты че, уходишь куда? – спросил Веня. – Хорош меня тискать…
– Саша, все правильно! – сказал кто‑то выходя, – Саша, мы должны были… Все правильно!
Через час у администрации появился, ломая асфальт, танк. За ним четыре БТРа.
Машины, грохоча, объезжали здание, вставая с разных сторон с равными интервалами.
По скверу, окружающему здание администрации, перебегали солдаты.
От здания в сторону бронемашин, оглядываясь посекундно, с ведром в руке и волоча за собой швабру, шла уборщица. За шваброй на снежке оставался след.
– Слушай, Олег… я все забываю… – спросил Саша, присев у окна и сжимая в руках автомат, – …ты, правда, не боишься, что из этого оружия будут убивать твоих однополчан?
– Если бы мы не взяли это оружие, – нас убили из него же, но безоружных. При том, что мы – правы. А они – нет. И у них есть выбор, а у нас выбора нет.
Саша кивнул. Он так и думал.
– А вообще мои однополчане сидят дома, – ощерился Олег, – потому что у них нет формы и оружия нет. И собраться им негде, все сгорело. И собрать их некому. Видишь, ни спецов, ни «пэпсов» нет совсем. Вояки одни, армия…
За окном раздался мегафонный, хриплый голос.
– Внимание! Требую внимания! Здание окружено! Предлагаю немедленно сдаться!
Саша достал сигарету, закурил. Уселся, вытянув ноги.
В другой стороне длинного кабинета сидел, обхватив лицо свободной рукой, Безлетов. Иногда Саше казалось, что он плачет: вздрагивали плечи…
– Нам известно, что в здании находится Александр Тишин, – зазвучал металлический, неживой голос. – Тишин! Немедленно прекратите сопротивление! Всем вам гарантируют жизнь!
– Санек, не хочешь с ними пообщаться? – спросил Олег. – У меня мегафон есть, на базе нашей прихватил.
Саша отложил автомат, взял мегафон и встал у окна, в полный рост.
– Я, Саша Тишин, считаю вас подонками и предателями! Считаю власть, которой вы служите, – мерзкой и гадкой! Вижу в вас гной, и черви в ушах кипят! Все! Идите вон! – и швырнул мегафон в окно.
Спрятался за косяк, еще раз глубоко затянулся сигаретой, которую так и держал между пальцами, пока говорил… Посмотрел на окурок, бросил в окно, не глядя.
– Саша, – позвал Олег негромко. – Смотри!
Он снова выглянул и увидел, как из парка, словно его вспугнули, выбежал Позик – и несется к зданию.
Ему кричали вслед, грубо и зло, он не останавливался.
Раздался выстрел, Позик упал, заверещал жутко.
Саша видел как он, скрючившись, держался за ногу… и кровь была различима на снегу.
Позик вывернулся в сторону стрелявших и погрозил маленьким своим, дрожащим кулачком.
Саша подошел к Безлетову, вытаскивая пистолет из кобуры. Выстрелил из пистолета в цепочку наручников, соединяющих кольцо на руке с кольцом на трубе батареи. Безлетов рванулся, уже освобожденный, глядя в страхе на свою руку: не простреляна ли. Саша жестко прихватил его за рукав пиджака и рывком бросил к окну, подцепил другой рукой за штаны между ног и легко перекинул Безлетова через подоконник.
– Зол злодей… Сейчас я вам… – приговаривал Олег, пристраиваясь у другого раскрытого окна с гранатометом на плече, – …сейчас я вам устрою Брестскую крепость, – бесновато и хрипло говорил он.
Веня чего‑то жевал и смотрел пустыми глазами в окно. На его лице впервые не было улыбки.
Саша сел на подоконник, положив автомат на колени.
«Приморозило как, – думал устало. – Оттает, и грязь потечет…»
Выставил левую ладонь. Было странно, что снежинки облетали ее, не садились на горячую кожу и пот, увлажнивший резкие линии, прочерченные в ладони.
Расстегнул куртку, китель… Извлек нательный крестик, положил в рот. Сначала он холодил язык, потом стал теплым. А потом – пресным. В голове, странно единые, жили два ощущения: все скоро, вот‑вот прекратиться, и – ничего не кончится, так и будет дальше, только так.